Мелисса де ла Круз
Любовь на крови

Голубая кровь — 4,5

OCR: Mist; Spellcheck: LOVE-L
Мелисса де ла Круз «Любовь на крови»: Эксмо, Домино, Москва, Санкт-Петербург, 2011
Оригинальное название: Melissa de la Cruz «Bloody Valentine», 2010
ISBN 978-5-699-51338-3
Перевод: О. Степашкиной

Аннотация

Ничто человеческое не чуждо этому бессмертному племени, в том числе и любовь.
Три истории о любви вампиров от автора сериала, разошедшегося миллионными тиражами!
Здесь вы найдете тайную страсть, перед которой не властны законы крови, и охваченный ею готов поплатиться жизнью в борьбе за свою возлюбленную. В них отыщется место и отчаянным попыткам отвоевать утраченную любовь, пусть ради этого придется спуститься в саму преисподнюю и призвать на помощь страшные создания тьмы. И предательству в них найдется место. Потому что когда дело касается любви, все уходит на второй план, остается только обнаженное сердце.
На русском издается впервые!

Мелисса де ла Круз
Любовь на крови

Посвящается моим читателям.
Вы — самые лучшие.

Любовь — уже надолго вперед, на долгие годы жизни — есть одиночество, глубокое, ни с чем не сравнимое одиночество любящего.
Райнер Мария Рильке.
Письма к молодому поэту.
Перевод Г. Ратгауза

Любовь — это поле боя.
Пат Бенатар

ЕЩЕ ОДНА НОЧЬ В САК-СИТИ

Нью-Йорк
Ноябрь

ГЛАВА 1
БАР «ПРАЗДНИЧНЫЙ КОКТЕЙЛЬ»

В баре «Праздничный коктейль», что на площади Святого Марка в Ист-Виллидж, всегда был канун Рождества. Мерцающие гирлянды красовались на балках круглый год, как и серебристая мишура, обмотанная вокруг стойки бара, и елка и дальней части бара, с украшениями, поблескивающими в тусклом свете. «Праздник», как его именовали завсегдатаи, был своего рода воплощением Нью-Йорка. Здесь нелегально торговали спиртным во времена сухого закона, а своими покровителями бар считал поэта Уистена Хью Одена, жившего по соседству, и Троцкого, обитавшего на другой стороне улицы.
Никто не смог бы с уверенностью сказать, почему бар просуществовал так долго. Его неистребимая популярность была аномалией для города, где нормой сделались помпезные торговые центры с перегороженным бархатной веревкой входом и шампанским по тысяче долларов за бутылку. Возможно, разгадка крылась в делавшихся на заказ коктейлях — барменша, казалось, всегда знала, что именно вы хотите выпить, — или, быть может, причиной было ощущение уюта и покоя, возникавшее у каждого, кто входил в заведение, и нашептывавшее каждому постоянному посетителю, что он здесь желанный гость. А может, дело было в доносившихся из старинного музыкального автомата песнях «Rolling Stones», полных душевности и томления. Время не просто остановилось в «Празднике» — оно застыло в янтаре, плотном и вязком, как подаваемое здесь домашнее виски.
Что любопытно, «Праздник» ни разу за все его долгое существование не подвергался облаве, его несовершеннолетних посетителей никогда не загоняли в тюремный фургон и не волокли в местный полицейский участок. Соседние заведения то и дело лишались лицензии, а «Праздник» цвел и благоухал, обслуживая постоянных клиентов, молодых и понтовых, старых и усталых, закаленных городских журналистов из воюющих между собою бульварных газет и толпы туристов, являющихся сюда в поисках «подлинного Нью-Йорка».
Шел конец ноября, и через несколько недель мишура, круглый год висящая в «Празднике», снова должна была сделаться уместной. В рождественский сезон владельцы заведения любили добавлять к отделке что-нибудь новое: пышный зеленый венок на двери, пестрые тканые ковры с изображением Санты и его эльфов и изящные семисвечники на подоконниках.
Когда Оливер Хазард-Перри вошел в бар в половине пятого вечера, «Праздник» был битком набит. Оливер приходил сюда с тех самых пор, как в четырнадцать лет добыл себе первые поддельные права. Он поднял воротник и, волоча ноги, прошел вглубь, мимо компании завсегдатаев, мужчин с унылыми лицами и приглушенными голосами, медленно потягивающих выпивку и смакующих свои неудачи.
Оливер занял последнее место у барной стойки, подальше от веселящихся учеников колледжа, которые рано начали и уже промазывали, бросая дротики. «Праздник» не держал у себя никаких приманок для легионов цветущих работников хеджевых фондов, жаждущих продемонстрировать свои черные карточки «American Express». (В любом случае, в «Празднике» принимали только наличные.) «Праздник» был гаванью в бурном море для тех, кто искал пристанища, и что бы ни творилось за его дверями — банкротство, кризис, конец света, — здесь можно было найти покой и утешение, в дополнение к выпивке.
Именно поэтому Оливер возвращался сюда раз за разом. После посещения «Праздника» он всегда чувствовал себя лучше.
— Как обычно? — поинтересовалась барменша.
Оливер благодарно кивнул, слегка польщенный тем, что его узнали. Этого никогда прежде не происходило. Но впрочем, до прошлой недели он и появлялся здесь не особо регулярно. Барменша плеснула ему порцию знаменитого «праздничного» виски. Оливер со стуком поставил рюмку обратно, потом еще раз и еще. Виски напомнило ему слова Шайлер — о том, что больше всего на вкус крови походит вкус виски. Соль и огонь. Юноша бередил свою печаль, словно струпья на шее. Ему нравилось расцарапывать их до крови, чтобы посмотреть, насколько хуже станет. Он вправду не мог перестать пить виски. Оно слишком сильно напоминало ему о Шайлер. Хотя, с другой стороны, все в этом треклятом городе напоминало ему о ней.
Спасения не было. Ночью ему снилась она, тот год, что они провели вместе, то, как они спали спина к спине. Он до сих пор помнил, как пахли ее волосы после душа и как в уголках ее глаз собирались морщинки, когда она улыбалась. По утрам, проснувшись, он был словно зомби, вялый и беспокойный. Она ушла всего месяц назад и не вернется более. Во всяком случае, к нему. Он это понимал. Он практически подарил ее. Конечно, она не принадлежала ему, чтобы дарить ее, но без этого она ни за что бы не ушла. Он понимал меру ее верности — не уступающей его собственной.
Он поступил правильно — он это знал, — но от этого боль не уменьшалась. Ему было больно потому, что он знал: она любила его. Так она ему сказала. Просто... просто этого было недостаточно. Просто его она любила не так, как другого. Оливер не хотел быть раком на безрыбье, утешительным призом. Он не желал верности и дружбы. Он хотел владеть ее сердцем целиком, и понимание того, что этого не произойдет никогда, было трудно вынести.
Если бы только он мог забыть ее! Но сама его кровь жаждала ее, прикосновения ее мягких губ к шее, ощущения, возникавшего, когда ее клыки пронзали кожу и его захлестывала неодолимая волна удовольствия. Теперь же все его тело звучало в лад потере, тосковало и страдало так же, как и душа. Он поднял палец, требуя еще порцию выпивки.
— Притормози, ковбой, — с улыбкой произнесла барменша. — Это уже какая, четвертая? Еще же даже шести нет!
— Мне нужно, — пробормотал Оливер.
— Зачем?
Он покачал головой, и барменша отошла обслужить посетителя у другого конца стойки.
Оливер потрогал спрятанную в кармане карточку, провел пальцем по выгравированным словам. Это было тайное место для таких, как он, — для краснокровных, которых бросили их вампиры, для людей-фамильяров, мучившихся от неудовлетворенной жажды. Он вспомнил собственные решительные слова, которые сказал Мими в ту ночь, когда они впервые побывали в том заведении, о своей показной храбрости, которую ему удалось изобразить. И все это было ложью. Он нуждался в дозе, всего в одном укусе — и уже неважно было, что укусит его не Шайлер. Он просто хотел снова почувствовать себя целым. Он хотел, чтобы кто-нибудь заставил боль уйти. Помог ему забыть. Конечно, он знал о риске, о сопряженных с этим опасностях: шизофрения, инфекции, зависимость. Существовала вероятность того, что после одной ночи он может не захотеть больше уходить. Но ему нужно было туда пойти. Все, что угодно, лишь бы не жить больше с этим чудовищным одиночеством внутри. Он мстительно грохнул рюмкой об стол и снова подал знак барменше.
— Что бы ты там себе ни думал насчет «нужно», но лучше бы ты этого не делал, — сказала барменша, вытерев стойку и оценивающе взглянув на юношу.
Барменша работала в «Празднике» еще с тех пор, когда Оливер начал в восьмом классе тайком нахаживать сюда, и сейчас он впервые заметил, что она как будто вовсе не стареет. Она выглядела все так же — на восемнадцать, и ни днем старше; у нее были длинные вьющиеся волосы и ярко-зеленые глаза. Оливер всегда слегка терял голову при ее виде, но робость мешала ему что-либо предпринять, и он просто оставлял щедрые чаевые. Не то чтобы это было бесполезно, но чем-то это походило на влюбленность в кинозвезду: вероятность обрести ответные чувства стремилась к нулю.
К удивлению Оливера, он, похоже, чем-то заинтересовал девушку.
— Меня зовут Фрейя, — произнесла она, протянув ему руку.
— Оливер, — отозвался он, крепко пожав ладонь девушки.
Кожа Фрейи была мягкой, словно кашемир. Оливер изо всех сил старался не покраснеть.
— Я знаю. Тот самый парень с фальшивыми правами с Гавайев, — со смехом отозвалась она. — Ну почему они всегда оказываются с Гавайев? Потому что тамошние права легко подделать? Наверное, так. Ой, ну не пялься на меня так. Я уже много лет в курсе.
— А на ваше заведение не устраивают облавы?
— Пусть только попробуют! — Фрейя подмигнула. — Ну да ладно. Тебя было не видать где-то с год. А теперь ты заявляешься сюда каждый вечер. Что-то стряслось?
Юноша покачал головой.
— А где твоя подружка? — поинтересовалась Фрейя. — Вы же всегда приходили вместе.
— Она уехала.
— А! — Фрейя кивнула. — Ну, ей же хуже.
Оливер неискренне засмеялся.
— И то верно.
Ей же хуже. Он не сомневался, что Шайлер скучает по нему. Конечно же, она будет скучать. Но он знал, что теперь, с Джеком, она счастливее. Так что это ему гораздо хуже. Юноша вытащил бумажник и достал несколько двадцатидолларовых купюр.
Красавица барменша небрежно отмахнулась от них.
— Твои деньги сегодня не котируются. Лучше сделай мне одолжение. Что бы ты ни собрался сделать — не делай этого. Потому что не поможет.
Оливер покачал головой и положил несколько купюр на стойку бара как чаевые.
— Спасибо за выпивку, но я понятия не имею, о чем ты говоришь, — пробормотал он, стараясь не смотреть девушке в глаза.
Откуда она знает, что он задумал? И какое ей до этого дело?
Оливер вышел на улицу, под ночное безоблачное небо Нью-Йорка. В такой вечер еще совсем недавно они с Шайлер непременно отправились бы бродить по городу, куда глаза глядят. Теперь они не будут больше поздним вечером пить капучино в кафе «Реджио». Не будут пробираться в маленькие пабы, чтоб послушать новых исполнителей фолка. Не будут провожать ночь и встречать утро за ранним завтраком в «Яффе». Ничего этого больше не будет. Никогда.
А, ладно! Машина с шофером ждала его у тротуара. Оливер назвал адрес. К завтрашнему дню он забудет обо всем, включая ее имя. А если повезет, то и свое собственное.

ГЛАВА 2
ОТРАВЛЕННОЕ ЯБЛОКО

Оливер не ожидал, что в доме крови, с его видом борделя позапрошлого века, бархатными диванами и тусклым освещением, обнаружится такое современное медицинское оборудование. Жующая сигару мадам, отправившая его на верхний этаж, сообщила Оливеру, что он должен пройти медосмотр, прежде чем она сможет зарегистрировать его как фамильяра дома.
— Нам необходимо убедиться, что у вас нет никаких болезней, способных доставить неудобство нашим клиентам, — объяснил врач, посветив фонариком в горло Оливеру.
Оливер хотел было кивнуть, но открытый рот мешал, и он решил просто промолчать. Затем его истыкали иголками — брали кровь на анализы. Когда медосмотр завершился, Оливера провели в другую комнату и представили местному психиатру.
— Дефамильяризация, то есть снятие маркеров нашего изначального вампира, — это процесс не физический, — сообщил врач. — Яд в вашей крови — это проявление любви, которое вы ощущаете к вашему вампиру. Мы здесь занимаемся тем, что искореняем эту любовь и помогаем отмежеваться от ее власти над вашей психикой, и тем самым уничтожаем яд.
Этот процесс может оказаться болезненным, а исход его — непредсказуемым. Некоторые фамильяры испытывают утрату, которая оказывается сродни смерти. Другие полностью теряют воспоминания о своем вампире. Каждый случай уникален, как и каждые отношения в паре «вампир — человек». — Врач принялся что-то наскоро писать в своем блокноте. — Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о ваших взаимоотношениях?
— Мы были друзьями, — отозвался Оливер. — Я знал ее всю свою жизнь. Я был ее проводником. — К его облегчению, это сообщение, похоже, не вызвало у врача никакой отрицательной реакции. — Я любил ее. И люблю до сих пор. Не просто потому, что она мой вампир, — тут все сложнее.
— Например?
— Я имею в виду, что любил ее еще до того, как она меня укусила.
Оливер вспомнил, как пытался обмануть себя, думая, что полюбил Шайлер лишь с началом ее трансформации. Но это было неправдой. Он любил ее всю свою жизнь. Он просто лгал себе, чтобы было проще жить.
— Понятно. И плюс к этому священное целование. Это была ее идея или ваша?
— Думаю, нас обоих. На самом деле не помню... Мы собирались сделать это раньше, но пошли на попятный, а потом... ну, просто так получилось. Мы этого даже не планировали. Во всяком случае, в тот момент.
— Так значит, идея была ее.
— Пожалуй, да.
Врач велел юноше закрыть глаза, и Оливер послушно подчинился.
— Давайте начнем сначала. Вызовите в памяти все счастливые воспоминания, а затем отвергните их одно за другим. Расстаньтесь с ними.
Голос врача звучал у Оливера в голове. Юноша понял, что тот пустил в ход принуждение.
«Ты не связан с ней.
Ты больше не принадлежишь ей».
Под спокойный, монотонный голос врача в сознании Оливера начали возникать картины. Пятилетняя Шайлер, застенчивая и молчаливая. Девятилетняя Шайлер, любящая поддразнить и обидчивая. Пятнадцатилетняя Шайлер, прекрасная и спокойная. Гостиница «Мерсер». Бессвязное бормотание и неловкость. А затем — ее детская спальня, где все и произошло. Ее сладкий запах, ее любимые духи — жасмин и жимолость. Острота ее клыков, пронзающих кожу.
Оливер чувствовал влагу на щеках. Он плакал. Это было чересчур. Шайлер была повсюду, в каждом уголке его души, в его крови. Она была необходима ему, как кожа. Он не мог порвать с ней.
Что он делает? Он здесь чужой. Это нарушение кодекса. Если в Хранилище узнают, его вышвырнут с работы. Это опозорит его семью и загубит их репутацию. Оливер не мог вспомнить, почему он вообще сюда пришел. Он запаниковал и принялся искать способ выбраться, но врач продолжал бубнить, вколачивая принуждение в его мозг:
«Ты больше не ее фамильяр.
Ты — никто».
Нет. Нет! Это неправда! Оливер чувствовал себя ужасно. Он впал в замешательство. Он не хотел расставаться со своей любовью к Шайлер. Невзирая на то что любовь эта причиняла ему такую боль, что он не мог больше ни спать, ни есть. Он хотел сохранить эти воспоминания. Его шестнадцатый день рождения, когда Шайлер нарисовала его портрет и купила ему торт-мороженое, украшенный двумя сердечками. Нет! Он должен сохранить их... Он должен... Он должен... Он может расстаться с ними. Он может послушаться этого приятного спокойного голоса и расстаться с ними. Пусть они уходят.
Он ничей.
Он — никто.
Кошмар закончился.
Когда Оливер пришел в себя, он обнаружил, что над ним склонились несколько врачей. Кто-то — Оливер не понял, кто именно, — произнес:
— Результаты анализов готовы. Все чисто. Ставьте его в строй.

Несколько минут спустя Оливер уже стоял в вестибюле среди группы молодых фамильяров. Его пошатывало. У него болела голова, и он не мог вспомнить ни что он здесь делает, ни зачем сюда пришел. Но у него не оказалось времени, чтобы поразмыслить над этим или разобраться в своих спутанных мыслях, потому что занавески внезапно раздвинулись и в комнату вошла красавица вампир.
— Bonsoir, — приветствовала она их по-французски.
Женщина была высокой, словно фотомодель, и держалась с царственной величавостью. Она была из европейского клана — Оливер определил это по ее безукоризненно сшитой дорожной одежде и обворожительному французскому акцепту. Следом за женщиной вошел ее суженый. Он был высоким, худощавым, с пышной копной темных волос и с томным выражением лица. Эта пара напоминала двух холеных кошек — оба поджарые, черноглазые, в черных водолазках; оба с сигаретами «Голуаз».
— Ты, — промурлыкала женщина, указав на Оливера. — Пойдем со мной.
Ее партнер выбрал девочку-подростка, казавшуюся заторможенной, и два человека последовали за вампирской парой в одну из шикарных комнат на верхнем этаже. Большинство помещений в доме крови было обставлено до предела небрежно; комнаты разделяли лишь тонкие занавески вместо стен. А здесь была сплошная роскошь, как в номере люкс пятизвездочного отеля: просторное помещение, дорогое, отороченное мехом покрывало на огромной кровати, зеркала в позолоченных рамах и мебель в стиле барокко.
Мужчина-вампир уложил девушку на кровать, стянул с нее платье и тут же принялся пить. Оливер смотрел на это, но ничего не понимал. Он не осознавал толком, что делает в этой комнате, — знал лишь, что его избрали и его хотят.
— Вина? — поинтересовалась у него женщина-вампир, доставая из застекленного бара хрустальный графин.
— Спасибо, я в порядке.
— Расслабься, я не кусаюсь, — женщина рассмеялась. — Во всяком случае, пока.
Она неспешно отпила из своего бокала, глядя, как ее суженый опустошает девушку.
— Выглядит отменно.
Она отложила сигарету, затушив ее о персидский ковер; в ковре осталась коричневая дырочка.
— Теперь моя очередь, — произнесла женщина, толкая Оливера в антикварное кресло.
Вампирша оседлала юношу и поцеловала в шею. От нее пахло какими-то тяжелыми, маслянистыми духами, а ее кожа напоминала пергамент. Женщина была вовсе не настолько молода, как казалось на первый взгляд.
— Сюда, пожалуйста, — произнесла она, разворачиваясь. — Ему нравится смотреть.
Оливер увидел, что мужчина-вампир приподнялся на локте и похотливо улыбается, а нагая девушка лежит без сознания. Оливер не вздрогнул. Теперь он вспомнил, зачем пришел сюда.
Эта женщина, вампир, избрала его. Как только она погрузит клыки в его шею, он получит все, чего желал... Он испытает священное целование снова…Его тело жаждало этого... Он так этого хотел...
Юноша закрыл глаза.
Дыхание женщины было жарким. От нее пахло сигаретами. Это было все равно что целовать пепельницу, и едкий запах испортил весь момент.
«Что бы ты ни собрался сделать — не делай этого. Потому что не поможет».
Юноша моргнул и увидел склонившееся над ним нежное, доброе лицо. Кто она такая? Ах да, Фрейя. Она беспокоилась о нем. Фрейя была такой красивой, куда более красивой, чем эта вампирша с ее созданной косметологом внешностью — жалкий фасад, скрывающий отвратительную сущность. Фрейя сияла ослепительным белым светом. Глаза ее сверкали. Она сказала ему не делать этого.
Что он делает? Почему он здесь?
Потом юноша вспомнил. Дом крови. Стоп. Что он натворил? Он может жить с печалью утраты. Он может жить, тоскуя по... по кому он тоскует? Он не мог вспомнить... но затем воспоминания хлынули потоком. Он словно бы пробудился. Он снова чувствовал себя живым. Он может жить с болью. Но он никогда не простит себя за то, что сделал это. Не сможет простить. Не должен. Он никогда не забудет... Шайлер... Шайлер.
Фрейя.
Шайлер.
Вампирша укусила его в шею и рухнула с криком. Лицо ее исказилось от кислоты в его крови. — Яд! Яд! Он все еще отмечен! Оливер пулей вылетел из комнаты.

ГЛАВА 3
ОЧИЩЕНИЕ

Было уже почти четыре утра, когда Оливер вернулся в «Праздник». Фрейя стояла за стойкой бара, постукивая ножом по бокалу для коктейля.
— Последний заказ! Эй, все — последний заказ!
Увидев Оливера, девушка улыбнулась.
— Ты вернулся! — Потом она внимательно присмотрелась к нему. — Ты этого не сделал.
— Нет... Но почти сделал.
Оливер больше не удивлялся, откуда она знает, где он был или что собирался сделать.
— Я этого не сделал потому, что думал о тебе.
— Хороший мальчик. — Фрейя улыбнулась и указала на кладовку. — Давай-ка ты мне поможешь убрать. Немного физической работы тебе сейчас на пользу. А потом я разрешу тебе проводить меня домой.
Оливер взял метлу и принялся подметать пол и собирать валяющиеся пластиковые соломинки и мокрые салфетки. Он протер стойку и вытер бокалы, потом аккуратно расставил их по полкам. Фрейя оказалась права: от физической работы юноша почувствовал себя лучше.
Последний из посетителей, пошатываясь, вышел из бара, и они остались вдвоем. Оливер огляделся и осознал вдруг, что за все годы ни разу не видел в этом баре никого из работников — одну только Фрейю. Как хрупкая девушка могла справляться со всем в одиночку?
Когда бар был убран, Фрейя натянула армейскую куртку, слишком большую для нее. Это была куртка из тех, в каких спецназовцы десантируются с парашютом в джунгли, и она совершенно не сочеталась с нежным лицом девушки, отчего общее впечатление делалось еще более чарующим. Фрейя накинула капюшон на голову, пряча волосы.
— Пойдем, я живу тут рядом.
По пути к дому Фрейя остановилась у корейского продуктового магазинчика на углу. Она купила букет цветов, две упаковки свежих фруктов и веточку мяты. В отличие от обычных тусклых товаров, продающихся в подобных магазинчиках, все, к чему прикасалась Фрейя, словно бы начинало светиться: клубника сделалась красной и мясистой, а дыни засияли оранжевым. Мята пахла так, словно ее только что сорвали с грядки где-нибудь в Провансе.
Фрейя провела Оливера к ветхому многоквартирному дому с раздолбанной входной дверью.
— Уведомление о реконструкции района еще не приходило, — пошутила девушка.

Оливер поднялся следом за нею на третий этаж. На площадке было четыре двери. Фрейя открыла ту, которая была выкрашена в красный цвет.
— Слава богу, что у меня окна выходят на улицу. В тех двух квартирах они смотрят во двор.
Квартирка была маленькой по любым меркам, а по стандартам нью-йоркской недвижимости — вообще крохотной. Посреди комнаты красовалась старомодная ванна на декоративных ножках, рядом была устроена миниатюрная кухонька с дряхлыми хозяйственными приспособлениями. Напротив окна стояла кровать с балдахином, задрапированная гобеленом с узором «огурцы». Но стоило Оливеру войти в комнату, как он, к удивлению своему, обнаружил, что та вовсе не так мала, как казалось с порога. Он ошибался. Квартира была большой и роскошной, с библиотекой, полной книг, по одну руку, и с надлежаще обставленной столовой — по другую.
— Присаживайся, — предложила Фрейя, указывая на роскошный диванчик, которого здесь только что не было — Оливер был в этом совершенно уверен.
На стене висели старинные портреты и картины, способные украсить собою любой музей. Вон там, случайно, не Ван Дейк? Вот эта — точно кисти Рембрандта. Обычная богемная запущенность исчезла, и вместо этого оказалось, что Оливер сидит на превосходном диване в элегантно обставленной гостиной с камином, в котором горит огонь. Окна у пожарного выхода по-прежнему смотрели на авеню Си, но Оливер мог бы поклясться, что слышит шум океанского прибоя.
Фрейя отправилась в спальню переодеться. И опять же, Оливер не видел ее с порога; и что произошло с той кроватью под балдахином? А с ванной на фигурных ножках? Он что, совсем уже свихнулся? Когда девушка вернулась, на ней была фланелевая пижама. Фрейя включила плиту — сверкающую, в стиле хай-тек, а не ту старую и уродливую белую, которую он видел с порога, — и начала разбивать яйца.
Тебе нужно позавтракать, — пробормотала она, мелко нарезая мяту.
С кухни потянуло соблазнительным запахом, и через несколько минут Фрейя поставила две тарелки на небольшой столик рядом с мягкими диванчиками. К этому моменту Оливер уже смирился с тем фактом, что квартира Фрейи не то, чем кажется на первый взгляд, и не удивился появлению еще одного удобного и красивого предмета меблировки. Может, это все сон? Если и так, просыпаться ему не хотелось.
Он откусил кусочек. Яичница была воздушной, а мята придавала ей интересный, немного резковатый привкус. Оливер проглотил свою порцию в три приема.
— Ты был голоден, — заметила Фрейя, подтянув колени к подбородку.
Юноша кивнул и вытер руки льняной салфеткой. Он смотрел, как Фрейя медленно ест свою порцию, наслаждаясь каждым кусочком.
— Расскажи мне о ней, — попросила Фрейя, облизав вилку.
— Она была моим лучшим другом.
Оливер рассказал ей все о своей дружбе с Шайлер, с самого начала и до горько-сладкого конца. Он обнаружил, что с Фрейей он способен говорить о Шайлер, не испытывая боли. Он смеялся и наслаждался воспоминаниями. Оливер проговорил до позднего утра. Он смутно помнил, что помог Фрейе с посудой, а потом уснул на ее кровати.
— Ты слишком молод, чтобы терпеть такие потери и лишения, — прошептала Фрейя за миг до того, как он закрыл глаза.
Когда Оливер проснулся на исходе дня, оказалось, что он держит Фрейю в объятиях.

ГЛАВА 4
ПОД НОВОЙ ВЛАСТЬЮ

Оливер вернулся обратно в школу и к своей прежней жизни. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем в последние месяцы, и ему не терпелось снова увидеть Фрейю. Но с ней трудно было связаться — телефон она не брала, сама ему не перезванивала, а школа и работа в Хранилище не оставляли Оливеру свободного времени. Потому снова наведаться в «Праздник» он смог только неделю спустя.
Едва войдя, Оливер сразу понял: что-то изменилось. Во-первых, у двери стоял вышибала с фонариком, пристально уставившийся на фальшивые права Оливера.
— Гавайи, говоришь? — скептически поинтересовался гориллоподобный громила.
— Послушайте, я не хочу ничего тут пить. Мне просто нужно повидаться с Фрейей.
— Здесь таких нету.
— Да бросьте!
— Можешь спросить у Мака, но он тебе скажет то же самое, — пробасил вышибала, возвращая юноше права. — Только попробуй заказать спиртное, и ты отсюда вылетишь.
Оливер, кивком поблагодарив вышибалу, вошел в бар. Вышибала оказался не единственным новшеством. За барной стойкой теперь стояли три бармена. Двое мужчин в летах, с галстуками-бабочками, и хорошенькая девушка, обладавшая холодной красотой честолюбивой актрисы и не имевшая ни капли обаяния Фрейи. Даже собравшаяся в баре многочисленная публика была другой: холеной, элегантной, в модельной одежде, потягивающая пастельных оттенков напитки из бокалов для мартини. В переплетенном в кожу меню перечислялись известные марки спиртного.
Куча незнакомцев. Где спорящие журналисты бульварных газет, где старики с унылыми физиономиями, где молодняк у мишени для дротиков? И кстати — а где сама мишень? И где стол для игры в бильярд? Да, гирлянды еще висели на месте, но откуда-то взялся механический поющий Санта; «Праздник» утратил свое неординарное, старомодное обаяние уютной забегаловки и превратился в дешевую пластиковую копию себя самого.
Оливер покачал головой и пробрался к элегантному высокому табурету. Он заказал газировку и стал ждать. Даже если «Праздник» и изменился, Фрейя была здесь всегда. Она должна появиться.
Время шло. Посетители разошлись. Бармены сердито зыркали на юношу. Но Оливер просидел до самого закрытия.

ГЛАВА 5
ЛЮБОВЬ И МУЖЕСТВО

Оливер не знал, сколько он прождал, стоя на тротуаре с букетом лилий в руках, но часа в четыре утра она все-таки появилась. На ней по-прежнему была мешковатая армейская куртка, как и в ту ночь, но на этот раз девушка не надела капюшон, и ветер трепал ее кудри.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Фрейя, и Оливер с облегчением понял, что, судя по голосу, его появление не рассердило ее, а лишь приятно удивило. — На, подержи, — сказала она, сунув ему сумку с продуктами, и принялась копаться в маленькой сумочке в поисках ключей.
— Я ждал тебя в «Празднике». А ты так и не пришла, — сказал Оливер. — Я что-то сделал не так? Ты не хочешь меня видеть?
Фрейя покачала головой и отперла дверь в подъезд. Они поднялись по узкой лестнице.
— Как ты меня нашел? — спросила она, заходя в квартиру.
Оливер наморщил лоб. Найти Фрейю оказалось нелегко. Он не мог точно вспомнить, где она живет, на Седьмой улице или на авеню Си. Но он обошел весь район и не нашел ни корейского магазинчика, ни ветхого дома с красным навесом. Юноша уже готов был отказаться от своей затеи, когда внезапно понял, что стоит прямо перед домом Фрейи. И как только он не заметил его прежде?
— Да я и сам не знаю. — Оливер опустился в уютное кресло. — Что стряслось с «Праздником»? Там все изменилось. И тебя там нет.
— Я его продала. Я переезжаю.
— Почему?
— Время пришло, — ответила девушка. Она скрестила руки на груди. — Ты выглядишь получше.
— Благодаря тебе, — отозвался Оливер.
— Чаю хочешь? — поинтересовалась Фрейя.
— Конечно!
Юноша подождал, пока она вскипятит воду и нальет ему чашку. Когда Фрейя поставила чашку перед ним, он взял ее за руку и долго не отпускал. Он хотел ее, просто до ужаса. Девушка посмотрела на него. Мгновение спустя они встали, не говоря ни слова.
— А мне казалось, я сделала все, что было нужно, — в конце концов произнесла Фрейя.
— Почему ты держишь меня на расстоянии? Я не мальчик.
Оливер привлек девушку к себе, и она уселась ему на колени.
Фрейя взъерошила ему волосы.
— Нет, не мальчик. Ты прав.
Оливер подался к ней и поцеловал ее в губы. Он никогда не целовал ни одну девушку, кроме Шайлер. Но на этот раз он не думал о Шайлер. Только о Фрейе.
От Фрейи пахло молоком и медом, и еще весной. У Оливера лихорадочно забилось сердце. Он занервничал. Что он делает... Он не знает, как это делается... Он этого не задумывал... И все же... Он услышал, как Фрейя вздохнула, но это не был вздох раздражения... в нем звучало одобрение и поощрение.
— Идем со мной, — произнесла она и повела его к кровати.
Она разделась и нырнула под одеяло. Она была прекрасна, как картина Боттичелли. Оливер дрожащими руками быстро стянул с себя одежду и присоединился к Фрейе под одеялом. Он ужасно нервничал. А вдруг она будет смеяться? Вдруг он что-то сделает неправильно? Может ли это вообще пойти неправильно? Он не был совершенно невинен, но и опытным тоже не был. А вдруг ей не понравится то, что он... Ее тело было теплым и манящим, и Оливер чувствовал себя, словно человек, умирающий от жажды и оказавшийся перед водопадом. Он перестал сомневаться. Перестал беспокоиться. Перестал нервничать.
Это был его первый раз. С Шайлер они ждали подходящего момента — а может, ждали, потому что знали, что подходящий момент не настанет никогда. Но это не имело значения. Теперь имела значение только Фрейя.
Прикосновения ее рук были теплыми и легкими и заставляли Оливера трепетать. Ее губы, прикасающиеся к его шее, были мягкими, а поцелуи — нежными. Она привлекла его еще ближе, и они слились воедино. Ее тело струилось под ним, он заглянул в ее глаза и увидел в них мольбу.
Эти чувства были слишком сильными, почти невыносимыми. Он был внутри своего тела и вне его, внутри своей крови и вовне. Он парил под потолком, глядя на них двоих сверху и изумляясь тому, как изящно и прекрасно выглядят их сплетенные тела. Она как будто вывернула его наизнанку, и он способен был сейчас лишь на одно — продолжать делать то, что делает, и он ощущал ее вокруг своего тела и внутри, и в свой душе.
Когда все завершилось, Оливер был весь в поту и дрожал. Он открыл глаза и обнаружил, что находится все в той же комнате и смотрит все на тот же потолок с трещинами.
— Я люблю тебя, — произнес он и повторил снова: — Я люблю тебя, Фрейя.
Фрейя ласково взглянула на него.
— Нет, дорогой, ты меня не любишь. Но тебе больше не больно.

ГЛАВА 6
ПОСЛЕДНЕЕ «ПРОЩАЙ»

На следующее утро они позавтракали в «Веселке», украинском ресторанчике, славящемся своим борщом. Оливер был голоден как волк и полон энергии. Он не знал, в чем причина — в недосыпе или в их занятиях любовью, но он чувствовал себя другим человеком. И даже набрался храбрости задать Фрейе вопрос, мучивший его с того самого момента, как он не обнаружил прежнего «Праздника».
— Куда ты уезжаешь? — спросил он, наколов вареник на вилку и макнув его в сметану.
— Моя семья возвращается домой. В Северный Хэмптон.
— Почему?
— Ой, это сложно, — печально ответила девушка. — Давай как-нибудь в другой раз.
Оливер откинулся на стену их кабинки, чувствуя, как потрескавшаяся кожаная обивка колет спину. Чувствует ли он себя лучше? Иначе? Хуже? Лучше. Определенно лучше. Он потрогал шею. Там больше не ощущалось прежней пульсации.
Шайлер. Он может произнести ее имя. Он может вспоминать ее без боли. Помнить и чтить их любовь, их дружбу, но не терзаться больше из-за ее отсутствия. Шайлер как будто находилась теперь за стеклом. Стала частью его прошлого, а не мукой для его будущего. Он скучал по другу. Но он способен пережить утрату. Ее утрату.
Он положил вилку.
— Кто ты такая? Что ты такое? — спросил он Фрейю.
— Я ведьма. — Девушка улыбнулась. — Но я думаю, ты и так уже это понял.
— Ты знаешь про Голубую кровь?
— Да. Само собой. Мы должны про нее знать. Но мы держимся от них подальше. Моя семья не любит... вмешательства. Но с тобой был особый случай.
— Я когда-нибудь еще увижу тебя?
— Возможно, — задумчиво протянула Фрейя. — Но я не думаю, что тебе это понадобится.
Она была права. Он не любил ее. Он любил ее прошлой ночью, и они разделили эту любовь. А теперь она уходит, и это правильно.
Оливер снова стал собой. Он помнил о том времени, когда был фамильяром Шайлер, но больше не ощущал той болезненной нужды, страдания, терзавшего его душу. Его чувства к Шайлер не были изъяты силой. Вместо этого его любовь впиталась и растворилась в его душе. Она всегда будет его частью, но больше не причинит ему боли. Фрейя освободила его. Исцелила его. Фрейя, ведьма.
— Спасибо. — Он привстал и поцеловал девушку в лоб. — Спасибо большое.
— Ой, милый, это было для меня удовольствием.
Последнее объятие, и они расстались.
Оливер зашагал по улице в другую сторону. Его мобильник завибрировал, и, увидев номер, он тут же ответил на вызов. Несколько мгновений он слушал, а затем лицо его озарила улыбка.
— Правда? Ух ты, круто! Поздравляю! Когда? Конечно, я буду. Чтобы я это пропустил? Да ни за что!

Яичница для разбитых сердец
Рецепт от Фрейи Бичем

Яйца, жирные сливки, мелко нарезанная свежая мята, соль, черный перец, сливочное масло. Нарезая мяту, повторяйте про себя:

Разбитое сердце возьмет свою дань,
Мята душу излечит.
Богиня вдохнет в тебя новую жизнь,
Найди же истинную любовь.

Взбейте яйца со сливками. Добавьте нарезанную мяту, соль и перец. Поставьте сковороду на средний огонь и растопите масло. Вылейте яичную смесь на сковороду. Жарьте две минуты, не помешивая. Осторожно переверните яичницу лопаточкой и подождите, пока она прожарится, но будет еще мягкой.
Украсьте готовую яичницу веточкой мяты.
Подается для разбитого сердца и для дружески настроенного.
Заимствовано из «Книги белой магии» Ингрид Бошам.

«И ЧТО-ТО ВЕЧНО МНЕ НАПОМИНАЕТ»

Колледж Эндикотт
Эндикотт, Массачусетс, 1985 год

ГЛАВА 1
БОЛЬНОЙ НОМЕР ОДИН

Когда Аллегра ван Ален пришла в себя, у нее болела голова, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, где же она находится. На ней была больничная рубашка, но девушка знала, что она все еще в Эндикотте, поскольку из окна была видна часовня, обшитая вагонкой. Значит, она в студенческой больнице. Это предположение подтвердило появление школьной медсестры с полным подносом выпечки.
Миссис Андерсон, всеми любимый ангел-хранитель, опекала студентов с материнской заботой и всегда следила, чтобы в столовой были свежие фрукты. Она вошла в палату с тревожной улыбкой.
— Как ты себя чувствуешь, дорогая?
— Думаю, жить буду, — уныло произнесла Аллегра. — Что случилось?
— Несчастный случай на поле. Девочки сказали, что тебе попали мячом в голову.
— Ой! — Аллегра потрогала повязку на голове и скривилась.
— Тебе повезло. Врач сказал, что Красную кровь это убило бы.
— Долго я была в отключке?
— Всего несколько часов.
— А как бы мне выйти отсюда прямо сегодня? У меня завтра контрольная по латыни, и мне надо позаниматься! — простонала Аллегра.
Как и колледж в целом, больница была довольно удобной. Под нее приспособили уютный коттедж в новоанглийском стиле, с белой плетеной мебелью и яркими занавесками с цветочным рисунком. Но в данный момент Аллегре больше всего хотелось укрыться в собственной комнате, с ее черно-белыми постерами «Сиге», старомодным секретером и недавно купленным портативным аудиоплеером, где можно было посидеть в одиночестве и послушать «Depeche Mode». Даже в больнице Аллегра слышала мелодии песен Боба Дилана, разносящиеся из открытых окон. Весь колледж слушал одну и ту же музыку двадцатилетней давности, как будто жизнь здесь за счет какого-то искривления во времени застряла в шестидесятых. Аллегра не имела ничего против Дилана, но вовсе не нуждалась во всей этой тоске.
Миссис Андерсон покачала головой, взбила подушки Аллегры и усадила пациентку обратно в этот пушистый сугроб.
— Пока нельзя. Доктор Перри специально приедет из Нью-Йорка, чтобы осмотреть тебя. Твоя мать на этом настояла.
Аллегра вздохнула. Конечно, Корделия на этом настояла. Мать пеклась о ней, точно наседка, превосходя нормы обычной материнской заботы. Корделия подходила к исполнению материнских обязанностей как к охране драгоценной вазы эпохи Мин. Она постоянно заботилась о дочери и всегда вела себя так, словно Аллегра находилась на грани нервного срыва, хотя всякому видно было, что Аллегра — живое воплощение здоровья. Она пользовалась всеобщей любовью, была веселой, спортивной и энергичной.
Опека Корделии была, мягко говоря, удушающей. Поэтому Аллегра с нетерпением ожидала, когда же ей исполнится восемнадцать, чтобы сбежать из дома навсегда. Всепоглощающее беспокойство матери о ее благополучии было одной из причин, по которым Аллегра развернула кампанию за переход из Дачезне в Эндикотт. В Нью-Йорке воздействие Корделии было неотвратимым. А Аллегра больше всего на свете хотела быть свободной.
Миссис Андерсон измерила девушке температуру и убрала термометр.
— К вам там несколько посетителей. Впустить их?
— Конечно! — Аллегра кивнула.
Головная боль немного стихла, то ли от расплавленного шоколада в знаменитой выпечке миссис Андерсон, то ли от мощной дозы обезболивающего — девушка точно не могла сказать.
— Ладно, команда, можете войти. Но смотрите, не утомляйте ее. Не хватало еще, чтобы ей опять стало хуже. Потише тут!
И, улыбнувшись в последний раз, дружелюбно настроенная медсестра покинула комнату. Мгновение спустя кровать Аллегры окружила вся ее команда по хоккею на траве. Они толпились вокруг, запыхавшиеся, так до сих пор и не сменившие спортивную форму: юбки в зеленую клетку, белые рубашки поло и зеленые высокие гольфы.
— О господи!
— Ты как, нормально?
— Ну надо же, эта фигня тебе чуть голову не снесла!
— Мы в следующий раз доберемся до этой сучки из Норсфилд Маунт Хермон!
— Не волнуйся, они свое получили!
— Боже, ты вырубилась напрочь! Мы уж думали, что не увидим тебя до завтра!
Эта радостная какофония заполнила комнату, и Аллегра улыбнулась.
— Все в порядке. У меня тут печенье осталось — хотите? — спросила она, указывая на поднос на подоконнике.
Девушки голодной оравой налетели на угощение.
— Погодите! Вы же мне не сказали — мы выиграли? — спросила Аллегра.
— А ты как думаешь? Мы надрали им задницу, капитан, — Бирди Бельмонт, лучшая подруга Аллегры и ее соседка по комнате, насмешливо отсалютовала. Салют выглядел бы куда более впечатляюще, если бы не громадное печенье с кусочками шоколада у нее в руке.
Девушки принялись заговорщически сплетничать, но тут из-за занавески, разделяющей комнату надвое, послышался мужской голос:
— Эй, девчонки, у вас там что-то вкусненькое? А поделиться не хотите?
Команда захихикала.
— Это твой сосед, — шепотом сообщила Бирди. — Кажется, он голоден.
— Что-что? — переспросила Аллегра.
До этого момента она даже не замечала, что с кем-то делит комнату. Возможно, у нее и вправду серьезная травма, а не просто заурядный ушиб во время игры.
Рори Антонини, талантливый полузащитник с наибольшим количеством забитых голов в лиге, отдернула занавеску.
— Привет, Бендикс! — хором воскликнули девушки.
Стефан Бендикс Чейз был самым популярным парнем в их классе. И понятно почему: при его росте шесть футов три дюйма, широких плечах и мощном телосложении он выглядел как юный белокурый великан. Лицо у него было как у греческого бога: красивый лоб, безукоризненной формы нос и высокие скулы. На щеках — ямочки, а ясные васильково-синие глаза искрились весельем. Сейчас правая нога у него была в гипсе. Бендикс весело помахал девушкам рукой.
— Когда тебя выпускают? — поинтересовалась Дарси Седрик, их голкипер, вручая юноше уже почти пустой поднос с остатками выпечки.
— Сегодня. Гипс наконец-то снимают. Слава богу! Я уже задолбался прыгать на уроки на одной ноге, — отозвался Бендикс и кивком поблагодарил Дарси за печенье. — А с тобой что стряслось? — спросил он у Аллегры.
— Да просто поверхностная рана, — ответила Аллегра, указав на марлевый тюрбан и изобразив британский акцент.
— По крайней мере, руки у тебя при себе, — улыбнувшись, процитировал Монти Пайтона Бендикс.
Аллегра постаралась не показать, как ее очаровало, что он поймал подачу на лету.
Ей не хотелось выглядеть очередной поклонницей Бендикса, бегающей за ним с вытаращенными глазами, поскольку вся ее хоккейная команда уже перекочевала на его сторону комнаты, дабы расписать его гипс сердечками вкупе с большими буквами Ц и О, означающими «целую и обнимаю».
— К сожалению, время посещения закончилось, — объявила миссис Андерсон, вновь появившись на пороге в своей накрахмаленной белой форме. Раздался хор разочарованных возгласов, но медсестра выпроводила девушек из палаты. Она уже собралась было задернуть занавеску, разделявшую палату на две части, но тут Бендикс спросил, нельзя ли оставить ее открытой.
— Надеюсь, ты не против? А то у меня что-то от нее клаустрофобия начинается. И телевизор остался на твоей стороне, — сказал Бендикс.
Аллегра пожала плечами.
— Да пожалуйста.
Они с Бендиксом, конечно же, знали друг друга, поскольку колледж Эндикотт, как и Дачезне, был маленьким, тесно спаянным сообществом умопомрачительно обеспеченных детей элиты. Однако же в отличие от прочих соучениц Аллегра не впадала в экстаз при виде Бендикса. Она находила его типично американскую внешность чересчур нарочитой, чересчур голливудской, чересчур служащей предметом всеобщего восхищения. Бендикс выглядел в точности как качок из фильма «Клуб "Завтрак"», только был еще красивее. Но вдобавок к атлетическому сложению и красоте Бендикс обладал удивительной добротой, что особенно поражало в парне с его положением в обществе и привилегиями. Аллегра заметила, что Бендикс отнюдь не заносился и не расхаживал по школе, задрав нос, лелея собственное непомерное эго, а, напротив, был искренне приветлив с каждым, включая ее брата Чарльза, — и это уже говорило о многом.
Но хотя самый потрясающий парень в Эндикотте сидел всего в нескольких футах от нее и смотрел вместе с ней музыкальные клипы (что это там еще поет Эдди Мерфи? И что там стряслось с его полосатой рубашкой?), Аллегра выбросила его из головы.

ГЛАВА 2
БЛИЗНЕЦЫ ВАН АЛЕН

Когда доктор Перри приехал из Нью-Йорка, он объявил, что Аллегра совершенно здорова, и на следующий день девушка вернулась в свою комнату в общежитии. Она как раз бежала с одного урока на другой, когда увидела брата — тот решительно шагал к ней через двор.
— Я приехал, как только услышал о случившемся, — произнес Чарльз ван Ален, осторожно взяв Аллегру под руку. — Кто это сделал? Ты точно уверена, что чувствуешь себя нормально? Корделия просто вне себя...
Аллегра закатила глаза. Ее брат-близнец иногда был редким занудой. Не потому, что всегда упорно называл их мать по имени — хотя и поэтому тоже, — а из-за этой его манеры опекать ее. Особенно если учесть, что она выше его на два дюйма.
— Чарли, ну все нормально, правда.
Аллегра знала, что Чарльз терпеть не может, когда его зовут детским уменьшительным именем, но не могла удержаться. Кого ей сейчас совершенно не хотелось видеть, так это его.
В отличие от Аллегры, Чарльз ван Ален был невысоким для своего возраста. Трудно было вообразить более несхожих двойняшек, чем они, если учесть, что у Чарльза были темные волосы и холодные серые глаза. Чарльз ходил на уроки в аскотском галстуке и с кожаным портфелем, не то что его небрежно одетые ровесники. В Эндикотте его не очень любили, не только из-за его притязаний (хотя их было множество), но в основном из-за того, что он постоянно жаловался на колледж и давал всем понять, что ноги его здесь бы не было, если бы сестра не настояла на переводе. Большинство учеников считали его неприятным, напыщенным пустозвоном, а Чарльз в ответ смотрел на всех свысока.
Аллегра понимала, что неуверенность Чарльза по большей части вызвана его маленьким ростом. Если бы он только перестал переживать из-за этого! Врачи сходились на том, что его еще ждет скачок роста, — и он, несомненно, должен был стать красивым. Сейчас его лицо было совсем чуть-чуть неправильным. Через несколько лет его нос подрастет, а черты лица — эти внимательные глаза, этот высокий лоб — приобретут царственную правильность. Но вот прямо сейчас Чарльз ван Ален был всего лишь еще одним невзрачным низкорослым парнем из дискуссионного клуба.
Выходные он провел в Вашингтоне, готовясь к финалу состязаний по ораторскому искусству, и Аллегра была только рада этому. Она знала, что в противном случае Чарльз поставил бы всю больницу на уши и, вероятно, настоял бы на том, чтобы ее перевели в какое-нибудь медицинское заведение получше, типа Массачусетской главной больницы. Когда дело доходило до присмотра за Аллегрой, Чарли был ничем не лучше Корделии. Между ними двумя она себя чувствовала как дрезденская фарфоровая кукла: драгоценная, хрупкая и не способная о себе позаботиться. И это ее бесило несказанно.
— Позволь... — произнес Чарльз, забирая у Аллегры сумку.
Я в состоянии сама носить свой рюкзак! Пусти! Хватит фигней страдать! — огрызнулась девушка.
Лицо у Чарльза мгновенно сделалось грустным, и Аллегра ощутила себя виноватой, но постаралась прогнать это чувство.
Это никуда не годилось — так разговаривать со своим суженым, но Аллегра ничего не могла с собой поделать. Да, Чарльз, конечно же, был Михаилом. После происшествия во Флоренции сомнений в этом не оставалось: теперь они в каждом цикле рождались двойняшками. Так уж настоял Дом архивов, чтобы произошедшее никогда не могло повториться. Чтобы с самого начала не возникало ни сомнений, ни вопросов, ни новых ошибок.
И все-таки с каждым воплощением дела шли хуже, чем в предыдущем. Аллегра не стала бы биться об заклад, но у нее возникло ощущение, что и она все больше отдаляется от него. Не только из-за того, что произошло тогда... Ох, да кого она пытается обмануть? Именно из-за того, что произошло тогда во Флоренции! Она никогда не сумеет простить себя. Никогда. Это она во всем виновата. И то, что он по-прежнему любит ее — и будет любить всегда, вечно, на протяжении лет и столетий, — вызывало у нее скорее злость, чем благодарность. Его любовь была бременем. После того, что произошло между ними, ей с каждым циклом все больше казалось, что она не заслуживает его любви, и вместе с недовольством собой приходили угрызения совести и гнев. Она не знала, в чем причина, но ей становилось все труднее испытывать к нему те чувства, которые он по-прежнему испытывал к ней.
Что за ирония судьбы? Дурно поступила она, а наказан за это он. Мысли об этом действовали на нее угнетающе, и в этот солнечный осенний день она ощущала себя такой же чужой Чарльзу, как и всегда.
— Нет, давай я, — попытался настоять на своем Чарльз и потянул за лямку.
— Чарли, оставь! — завопила она и дернула изо всех сил, так что рюкзак вырвался у него из рук, а Чарльз поскользнулся и упал на траву.
Он сердито взглянул на Аллегру, поднялся и отряхнул брюки.
— Что это с тобой? — прошипел он.
— Просто... оставь меня в покое, неужели трудно? — Девушка раздраженно запустила пальцы и длинные светлые волосы.
— Но я... я...
«Я знаю. Ты любишь меня. Ты всегда любил меня. Ты всегда будешь меня любить. Я знаю, Михаил. Я все это слышу».
— Габриэлла!
— Меня зовут Аллегра! — едва не сорвалась на крик она.
Зачем он постоянно называет ее тем именем? Зачем ведет себя так, словно окружающим не видят, насколько он одержим ею? Ну да, конечно, из молодежи Голубой крови это никому не казалось странным, поскольку они знали, кем являются, даже если выход в свет еще не состоялся. Но краснокровные не знали ни их истории, ни того, что они означают друг для друга, и подобные вещи их беспокоили. Здесь не Древний Египет. На дворе двадцатый век. Времена изменились. Но Комитет всегда слишком медленно реагировал на перемены.
Иногда Аллегре просто хотелось жить обычной жизнью, как все, без бремени бессмертной истории. Ей ведь всего шестнадцать. По крайней мере, в этой жизни хотелось устроить перерыв. В 1985 году в колледже Эндикотт штата Массачусетс втюрившийся в тебя брат — это непристойно и отвратительно. И Аллегра начала разделять мнение краснокровных по этому поводу.
— Ножки, этот тип тебе докучает? — поинтересовался Бендикс.
— Чейз, возникнув рядом с ними в тот самый момент, когда прозвенел третий звонок.
Чарльз только что рот не разинул.
— Этот тип зовет тебя Ножки?
— Все нормально, — вздохнув, произнесла Аллегра. — Бендикс Чейз, ты, кажется, не знаком с моим братом, Чарли?
— Первокурсник? — спросил Бендикс, пожимая руку Чарльзу. — Приятно познакомиться.
— Нет. Мы двойняшки, — ледяным тоном ответил Чарльз. — И я участвую в том же семинаре по Шекспиру, что и ты.
— Слушайте, а вы точно брат и сестра? — подмигнув, поинтересовался Чейз. — Что-то вы не похожи совсем.
Чарльз покраснел.
— Да, точно. А теперь извините, но... — Он развернулся и потащил Аллегру за собой.
— Не стоит грубить, — мягко произнес Бендикс. — Ты уронил книгу.
Он вручил Чарльзу учебник, который тот упустил, когда упал. Чарльз не снизошел до благодарностей.
— Чарли, грубить и правда не стоит, — поддержала Бендикса Аллегра.
Она отстранилась от брата и встала рядом с Бендиксом, а тот обнял ее за плечи.
— Кажется, дорогая, у нас сегодня экзамен по латыни, — произнес Бендикс. — Верно?
Аллегра позволила популярному качку увести ее. Она никогда бы так не поступила, если бы Чарльз не вел себя раздражающе. Ничего, пусть эго будет ему уроком. Она оставила своего близнеца, не сводившего с нее глаз, стоять во дворе.

ГЛАВА 3
ЕДИНСТВЕННОЕ, ЧТО ВАМПИРАМ НЕ ДАЕТСЯ

Аллегра была блестящей ученицей, но латынь стала для нее камнем преткновения. Ей трудно было провести границу между искаженным толкованием, которое было в ходу у Красной крови, и истинным священным наречием, и она постоянно путалась. В латыни имелись склонения и три рода, а для Аллегры это просто не имело смысла. Она никак не могла отделить подлинный язык бессмертных от его человеческой, бытовой версии.
Девушка посмотрела на сердитую красную двойку, нарисованную над тестом. Вот черт. Если не удастся улучшить оценки, Корделия переведет ее из Эндикотта обратно в Дачезне. Она вернется к тому, с чего и начинала, — к положению заложницы грандиозных чаяний матери касательно ее будущего и ее предстоящего вклада в благополучие их расы. Нет, серьезно: иногда Корделия разглагольствовала в точности как какой-нибудь демагог времен Второй мировой. Не то чтобы Аллегра была тогда в цикле — но она читала отчеты Хранилища.
— Фу, гадость какая, — заметил Бендикс, украдкой заглянув в ее листок с тестом.
— А у тебя что? — поинтересовалась девушка, приподняв бровь.
Юноша с самодовольной улыбкой помахал перед ней пятеркой с плюсом.
Тьфу ты! Как ему удается быть таким раздражающе совершенным? Больше, чем слово «совершенство», Аллегра презирала лишь тех, кто его воплощал. Она просто ненавидела, когда совершенной называли ее, потому что говорящие так не способны были посмотреть глубже ее внешности, ее роскошных белокурых волос, загорелой кожи и стройной фигуры. Она никогда не могла понять, почему другие так носятся с подобными незначительными вещами. Она считала, что каждый красив по-своему — и не только в том несколько нелепом смысле, что у каждого красивая душа. Нет. Аллегра действительно верила, что большинство встреченных ею людей красивы. Ну кого волнуют лишних несколько фунтов, или нос крючком, или причудливая бородавка? Она любила смотреть на людей. Она считала их великолепными.
Если уж на то пошло, она, получается, в этом отношении не лучше Бендикса. Она совершенна на вид, и мало того — она нравится всем. Иногда Аллегра уставала быть собой.
— Если хочешь, могу помочь тебе с латынью, — предложил Бендикс, когда они собрали вещи и двинулись к выходу из класса.
— Ты готов со мной позаниматься?
Вот это новость! Красная кровь предлагает научить бессмертного вампира кое-чему новенькому. Чарли поднял бы его на смех. Аллегра покачала головой.
— Думаю, я справлюсь, спасибо. Надо просто зазубрить существительные.
— Ну, как знаешь. Только, если еще не знаешь об этом, имей в виду: из-за плохих оценок тебя могут отозвать из хоккейной команды и не пустить на чемпионат лиги, — произнес Бендикс, открывая ей дверь.
Да, убедительный довод.

Следующие несколько недель Аллегра с Бендиксом каждый вечер встречались в главной библиотеке и занимались латынью. Началось это с их искреннего обоюдного желания подтянуть Аллегру по латыни, но постепенно переросло в долгие и далеко идущие дискуссии обо всем на свете: о качестве еды, подаваемой в столовой колледжа (отвратительная), о палестинском кризисе, о том, считать ли «Абракадабру» оркестра Стива Миллера лучшей или худшей песней всех времен и народов (Бендикс голосовал за лучшую, Аллегра — за худшую).
Однажды вечером Бендикс, склонившись над учебником латыни, вздохнул. Белокурая челка упала ему на глаза, и Аллегра с трудом удержалась, чтобы не протянуть руку и не убрать волосы у него со лба.
— Твои старики собираются приехать на родительский день на следующей неделе? — спросил Бендикс. — Ты же из Нью-Йорка?
Аллегра кивнула и тут же покачала головой.
— Мать, конечно, приедет. Она никогда не пропускает этот день. А папа... в отъезде. — Это показалось ей самым простым способом объяснить отсутствие Лоуренса. — А твои?
— Не-а. У мамы заседание совета директоров, так что ей придется остаться в Сан-Франциско. А папу нельзя беспокоить. Он не хочет, чтобы его творчеству мешали.
— Он у тебя художник?
— Он делает отливки скульптур. Пока что он не продал ни одной — возможно, потому, что выглядят они как полный отстой. Только не говори ему об этом.
— Такое впечатление, что ты не очень-то их любишь, — с сочувствием сказала Аллегра.
Сама она очень любила и Лоуренса, и Корделию. Только вот Лоуренса она не видела уже много лет, а Корделия превратилась в назойливую и нервную пожилую даму.
— Да понимаешь... Я по-своему люблю родителей, только у них никогда не было времени на меня. Ох, неужто я это сказал? Ненавижу, когда меня вдруг тянет жалеть себя.
Аллегра улыбнулась и открыла свой учебник латыни.
— Если хочешь, я поделюсь с тобой Корделией. Она обожает общаться с моими друзьями. Но вот о Чарли этого сказать нельзя.
— Кстати, чего твой брат так взъелся на меня? Я ему никогда ничего плохого не делал, — озабоченно поинтересовался Бендикс.
— Ну... он... давай не будем, — сказала Аллегра и кашлянула. — Давай вернемся к латыни?

— Так вы встречаетесь, что ли? — поинтересовалась Бирди тем вечером, когда Аллегра вернулась в их комнату в общежитии уже за полночь.
— Встречаемся? Кто — мы? Ты о чем вообще? — переспросила Аллегра, слегка покраснев, и убрала книги.
До склонений они так и не дошли. Вместо этого весь вечер проговорили о том, где лучше расти, в Сан-Франциско или в Нью-Йорке. Аллегра, прожившая всю жизнь на Манхэттене, доказывала, что ее город круче по всем параметрам — культурные учреждения, музеи, рестораны, — а Бендикс защищал город над заливом, восхваляя его туманы, красоту и либерализм. Ни одному не удалось переубедить другого.
— Это ты про нас с Беном? — уточнила Аллегра у Бирди. — Ты думаешь, у нас роман?
— О, он уже Бен! Скоро ты будешь звать его Бенни, — поддела Аллегру подруга, сворачивая сигарету с травкой.
Это был последний писк моды. Аллегра ничего против этой моды не имела, не считая того, что в комнате потом воняло и Бирди повадилась слишком сильно брызгать освежителем воздуха, чтобы замаскировать запах травки на время проверок. В результате у них в комнате всегда пахло, словно в туалете.
Аллегра состроила мину.
— Да вот еще. Мы с ним друзья.
Соседка по комнате выпустила здоровенное кольцо дыма.
— Слушай, это же в глаза бросается, как вы друг на друга реагируете.
— Чего? Ты издеваешься?
— Кроме того, вы вместе смотритесь просто совершенством, — с ухмылкой добавила Бирди. Она не раз слыхала протесты Аллегры против этого слова.
— Боже милостивый! — Аллегра содрогнулась.
Она никогда не смотрела на Бена с этой стороны. Ей нравилось, что у нее теперь есть с кем поговорить, и нравилось его общество. Кроме того, они никогда не смогут быть вместе. Она никогда не сможет испытывать к нему подобные чувства. Бирди была Красной кровью и не ведала, о чем говорит.
— Что, правда? Ну, бывают на свете вещи и похуже, чем встречаться с Бендиксом. Его семейство только что продало свою компанию миллиарда за два долларов. Читала сегодняшние газеты? — поинтересовалась Бирди, бросая Аллегре «Уолл-стрит джорнал».
Аллегра прочла сообщение на первой полосе, в котором излагались детали приобретения Объединенной корпорацией семейной компании Бендикса, и поразилась скромности Бена. У его матери была «деловая встреча», из-за которой она не могла приехать на родительский день. Деловая встреча! Скорее уж собрание главных держателей акций.
— Они настоящие богачи. Неудивительно, что он носит фамилию матери. Денег у них — куры не клюют.
— Бирди, что за прагматизм? — упрекнула подругу Аллегра.
Даже в Эндикотте считалось дурным тоном чересчур интересоваться чьим-то происхождением. Но после прочтения статьи Аллегра почувствовала, что Бен ей нравится еще больше. Не потому, что она вдруг узнала о его богатстве — ее никогда особо не интересовали деньги, хотя и совсем без них она тоже не жила, — но потому, что, невзирая на стоящее за ним неимоверное состояние, он был скромным и нос не задирал.
После сегодняшнего разговора у нее сложилось впечатление, что Бендикс Чейз был бы не против иметь чуть меньше вещей, из-за которых так переживают люди, если бы в этом случае приобрел больше того, что реально важно.

ГЛАВА 4
ОБЩЕСТВО ПОЭТОВ И ИСКАТЕЛЕЙ ПРИКЛЮЧЕНИЙ

На той же неделе Аллегра, уже засыпая, услышала, как кто-то стучит в окно. Аллегра взглянула в ту сторону, плохо соображая, что там творится. Тихий стук повторился. И еще, кажется, послышалось приглушенное хихиканье. Девушка подошла к окну и распахнула его.
— В чем дело? — поинтересовалась она с легким раздражением.
Под окном стояла группа незнакомцев в плащах с капюшонами. Самый высокий из них зловеще провыл:
— Аллегра ван Ален, твое будущее ждет тебя!
Вот черт! Она совсем забыла об этом, хотя Бирди предупреждала ее на прошлой неделе. Сегодня же Ночь стука. Ночь, в которую самое престижное тайное общество Эндикотта, пейтологианцы, принимают в свои ряды новых членов. Аллегра заметила, что кровать Бирди пустует. Это означало, что ее соседка по комнате уже участвует в ночных празднествах, поскольку, само собой, входит в общество.
— Я сейчас спущусь! — крикнула Аллегра, но в этот самый момент к ней в комнату вошла еще одна группа студентов в плащах.
Плащ с капюшоном накинули и на нее. С этого момента она официально считалась похищенной.
Когда с нее сняли капюшон, Аллегра обнаружила, что находится на лесной поляне. В центре поляны горел костер. Девушка стояла на коленях в строю других новопосвященных.
Глава собрания протянул Аллегре золотистую чашу с какой-то красноватой жидкостью.
— Испей из чаши познания! — велел он.

Когда он вручал кубок девушке, их пальцы соприкоснулись, и Аллегра, сделав глоток, едва удержалась от хихиканья. Водка и «Севен-ап». Неплохо.
— Ну и по-дурацки ты выглядишь в этой рясе, — прошептала Аллегра. Она узнала его по голосу еще тогда, когда он стоял под ее окном.
— Тсс! — шикнул на нее Бендикс, тоже едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться.
Аллегра передала кубок соседу в строю. Интересно, кого еще выбрали? Когда все новые члены отпили из чаши, Бендикс поднял бокал, провозглашая тост.
— Они испили огня Просвещения! Добро пожаловать в ряды пейтологианцев, новые поэты и искатели приключений! Давайте же плясать среди деревьев, словно нимфы Вакха!
В темноте кто-то ударил в гонг, и звон эхом разнесся по лесу.
— Нимфы Вакха? — скептически переспросила Аллегра.
— Ну, это что-то греческое...
Бендикс пожал плечами. Члены общества сняли капюшоны, хотя большинство из них так и остались в плащах. По рукам пошли пластиковые стаканчики со смесью водки с газировкой.
— Так вот что случается, когда становишься пейтологианцем? — поинтересовалась Аллегра, обводя взглядом веселую, захмелевшую компанию. — Нарушаешь комендантский час и пляшешь у костра?
— Не забывай про дешевые коктейли. Очень важный компонент, — кивнув, отозвался Бендикс.
— И все? И из-за этого столько шумихи? — Девушка рассмеялась.
Пейтологианцы имели в школе прекрасную, ревниво охраняемую репутацию.
— А что, мало? А, ну да, раз в четверть у нас бывает официальное собрание. Форма одежды по выбору, конечно.
— Конечно.
— А еще у нас проводятся ежегодные состязания на звание самого плохого поэта.
— Так значит, это просто... всякие глупости? — уточнила Аллегра, хотя уже и так знала ответ.
— Ну почему сразу глупости? Что такого важного вы делаете в своем Комитете?
Он знал, что она входит в Комитет. Само собой, в Эндикотте имелось его отделение, поскольку здесь училось немало студентов Голубой крови. Аллегра огляделась, рассматривая вновь принятых, и почувствовала разочарование, не найдя среди раскрасневшихся гостей своего брата. Она знала, что Чарли ни за что бы не выбрали, но все равно ей было неприятно. Пейтологианцы были одной из причин, по которым ее близнец так ненавидел этот колледж. В Эндикотте никто не придавал большого значения Комитету. Тут все рвались в пейтологианцы.
Аллегра пожала плечами.
— Да то же самое.
— Вот и я так думал. Все-таки хорошо было бы, если бы кто-нибудь возродил традиции старой школы. Ну, знаешь — убийства, гробы, спекуляция влиянием.
Он повел бровями и отпил из своего непомерно большого кубка.
— О, сюда направляется техасец. Форсайт! На пару слов! Извини, — сказал Бендикс Аллегре и отошел переговорить о чем-то с Форсайтом Левеллином, которому доверено было рекомендовать новых членов от их факультета.
Аллегра подняла бокал и кивнула Форсайту, тот любезно кивнул в ответ. Он преподавал английский первокурсникам. Аллегра время от времени видела его в кампусе. Конечно же, она помнила его. Она никогда не забудет тех, кто был в цикле в одно время с ней — тогда, во Флоренции.

Празднество продолжалось примерно час, а потом Бендикс громко произнес:
— Прошу внимания!
Толпа затихла. Бендикс подождал, пока не завладеет их вниманием полностью.
— Настало время отдать дань уважения и вознести хвалу нашему основателю.
Старейшие члены общества подняли бокалы и дружно принялись хором декламировать:
— «Птичка». Стихотворение Киллингтона Джоунса.

Уж не знаю, есть ли пенье
В мире слаще, чем у птицы
В снежно-белом оперенье,
С клювом алым, как зарницы.
Сотворять прелестных пташек
Лишь один Господь сподоблен,
А таких стишков-какашек
Навалить любой способен.

— Замечательно! — просиял Бендикс. — Объявляю состязание на звание худшего поэта открытым!
Аллегра слушала изумленно, как череда подражателей декламирует множество воистину ужасных стихов улюлюкающей толпе. Бендикс удостоился взрыва аплодисментов, прочитав «Последнюю песнь замерзающего рыбака на льдинах милой старой Норвегии». Это было катастрофически ужасно, до комизма, и он завоевал первое место.
Когда все завершилось, Бендикс подошел к Аллегре.
— Поздравляю. Получилось смешно, — сказала Аллегра, ткнув его в грудь.
Бендикс поймал ее руку и взглянул девушке в глаза.
— Бен, перестань. — Аллегра улыбнулась. — Пойдем, — произнесла она, хотя и решила, что ей нравится прикосновение его сильной руки.
Ей нравился Бен — да, теперь он стал Беном, «Бендикс» звучало слишком серьезно и не подходило к его бесхитростной натуре, — и она не возражала, чтобы он называл ее Ножки. Ей это нравилось. Это было несерьезно. Не похоже на нее. Он увидел в ней то, чего никто еще прежде не видел. Для Голубой крови она всегда была Габриэллой, Добродетельной, Надежной, их королевой, их матерью, их спасительницей. Но для Бендикса Чейза она была даже не Аллегрой ван Ален, а Ножками. Это заставляло ее чувствовать себя юной, опасной и безрассудной. В общем, такой, какой не подобало быть Габриэлле.
И вдобавок он был такой милый!
— Иди сюда, — прошептала Аллегра, притягивая его к себе за дурацкий наряд.
— Что?
Аллегра привлекла юношу к себе, и когда он понял, чего она хочет, глаза его засветились нежностью. У него были самые ласковые голубые глаза из всех, виденных ею. Он был так красив, этот юноша, самый красивый парень на свете... Когда она подняла голову, он наклонился, чтобы встретиться с ней на полпути; его руки крепко обвили ее талию.
Это был просто поцелуй, но Аллегра уже понимала, что на этом дело не закончится.
— Тебе понадобилось немало времени, чтобы определиться, Ножки, — пробормотал Бен.
— Угу, — согласилась Аллегра.
Она хотела проделать это медленно. А что такого? Он всего лишь человек. Это всего лишь флирт. Максимум что случится — он станет ее фамильяром. Их у нее было много за ее бессмертную жизнь.

Когда Аллегра вернулась к себе в общежитие, все еще сияя после поцелуя Бена, она наткнулась на брата.
— Где ты была? — возмущенно спросил Чарльз. — Я тебя ищу. Ты пропустила собрание Комитета.
— Ой, оно что, было сегодня? Я забыла. Я была занята.
— Чем? Только не говори мне, что ты вступила в здешнее дурацкое общество! — с издевкой произнес Чарльз.
— Это не глупости, Чарли. Ну, то есть общество, конечно, дурацкое, но это не глупость. Это разные вещи, — отрезала она.
— Это всего лишь жалкая человеческая пародия на Комитет. Мы были здесь первыми.
— Возможно, — Аллегра пожала плечами. — Но у них вечеринки куда лучше.
— Да что с тобой такое?! — оторопел Чарльз.
На мгновение Аллегре стало жаль его.
— Ничего. Чарли, пожалуйста, не здесь.
Она снова покачала головой.
— Аллегра, нам нужно поговорить.
— Тут не о чем говорить. О чем ты хочешь разговаривать?
— Корделия... она приезжает в воскресенье на родительский день.
— В таком случае скажи маме, что я передаю ей привет.
И Аллегра нырнула в общежитие, не произнеся больше ни слова. Эта ночь несла с собой столько обещаний. На некоторое время Аллегра, перебрасываясь шуточками с пейтологианцами, целуясь с Бендиксом, сумела поверить, что она обычная шестнадцатилетняя девушка. Но один-единственный разговор с Чарльзом развеял всякие иллюзии по поводу того, может ли она в этой жизни хоть немного повеселиться.

ГЛАВА 5
СЫН СВОЕЙ МАТЕРИ

Единственное, что Чарльзу ван Алену нравилось в его матери — точнее, в его матери этого цикла, — так это то, что Корделия, единственная, никогда не называла его дурацким уменьшительным именем.
— Чарльз, я думала, твоя сестра присоединится к нам сегодня, — произнесла Корделия, наливая ему чай.
Был родительский день, и кампус опустел, поскольку спонсоры колледжа — те, кто выкладывал непомерную плату за обучение, — явились навестить своих отпрысков и угостить их обедом в каком-нибудь из дорогих ресторанов города. Корделия приехала днем на лимузине и тут же забрала Чарльза в ресторан самого престижного отеля.
Чарльз откинулся на спинку неудобного стула. И почему только женщины настаивают на этом нелепом обычае?
— Я оставил ей записку с напоминанием. Но она была... занята в последнее время.
— Даже так? — Корделия поджала губы.
Она была миниатюрной и походила на птичку, но язык у нее был острый. И хотя ее позиции в Комитете пошатнулись, она все еще обладала достаточным влиянием, чтобы ей поручили воспитать его в этом цикле.
— Ну так расскажи, чем же настолько занята наша Аллегра?
Чарльз нахмурился.
— У нее новый парень... возможно, она сделает его фамильяром.
Он никогда не признался бы, что ревнует к Красной крови, но уже не мог больше терпеть. Сперва ее холодное безразличие. Теперь — несомненная неприязнь. Аллегра ускользала от него, а он не понимал почему. Он отчаянно хотел удержать ее. Это было единственное, чего он страстно желал.
Но похоже, Аллегра желала прямо противоположного. «Оставь меня в покое. Не здесь. Уйди». Вот и все, что она говорила ему теперь. Он не мог этого вынести. Она словно возненавидела его. Почему? Что он сделал? Ничего — лишь любил ее. Он не хотел признаваться Корделии в том, что не знает, где Аллегра проводит эти выходные, что он не знает, где она была, и что он скорее сдохнет, чем опустится до того, чтобы узнавать это при помощи глома. Аллегра — его душа. Она должна прийти к нему. Она должна захотеть быть с ним. Однако же она этого не желала. И дала это понять совершенно ясно.
— Это всего лишь увлечение. Жажда крови, и не более того, — заверила его Корделия. — Не препятствуй ей. У нее было трудное время.
Чарльз понимал, что имеет в виду мать. Что Габриэлле нужно время для исцеления. Невзирая на то что Флоренция превратилась в смутное воспоминание, боль все еще не утихла — боль того ужасного деяния, в которое он оказался вовлечен. Конечно, тут и Лоуренса есть в чем обвинить... Но уже прошло почти пять сотен лет. Неужели она никогда не станет прежней? Она даже не знает всей правды...
— Чем сильнее ты давишь, тем решительнее она будет уворачиваться. Лучше всего позволить ей самой сделать выбор. Она выберет тебя.
— На этот раз все как-то по-другому, — с сомнением произнес Чарльз, глотнув чая. — Я боюсь, что... что она может вправду влюбиться в этого типа.
— Чепуха. Он человек. Это ничего не значит. Ты сам это знаешь, — возразила Корделия. — Это просто развлечение. Она вернется к тебе. Она всегда возвращается. Положись в этом вопросе на меня, Чарльз. Ты должен позволить ей идти своим путем. Не вмешивайся. Это приведет лишь к большему отчуждению между вами. Аллегра в данный момент нуждается в свободе.
— Надеюсь, мама, что ты права, — мрачно произнес Чарльз. — Буду пока держаться в стороне. Но если ты ошибаешься, я никогда этого тебе не прощу.

ГЛАВА 6
ПОЦЕЛУЙ ФАМИЛЬЯРА

Девушкам запрещалось находиться в мужском общежитии позднее определенного времени, и Аллегре пришлось пробираться тайком через пожарный выход. Это было, в общем, несложно — прыгнуть с лестницы на карниз и постучать в окно.
— Как ты сюда забралась? — изумился Бендикс, помогая девушке залезть внутрь. — Здесь трудно подниматься.
Аллегра улыбнулась. Для вампира в этом не было ничего сложного, но Бендикс, конечно же, этого не знал. Аллегра огляделась. Комната, как обычно, выглядела так, словно тут прошел торнадо. Мальчишки.
— А где твой сосед по комнате?
— Я его отослал. У меня было предчувствие, что ты захочешь нанести визит, — Бендикс улыбнулся, отошел к музыкальному центру и включил музыку. Слава богу, не какую-нибудь фигню типа «Grateful Dead» или Ван Моррисона. Это был Майлс Дейвис. «Bitches Brew».
Аллегра уселась на кровать. Она внезапно оробела. Хотя за прошлый месяц они целовались столько, что иногда ей казалось, будто губы у нее помяты наподобие придавленной клубники, но все-таки она еще нервничала из-за того, что собиралась сделать. Потому вместо того, чтобы смотреть на Бена, она принялась разглядывать его книжные полки. На стене висела гравюра. Не постер. Литография.
— Тебе нравится Баския?
— Вокруг него сейчас подняли слишком много шумихи, но вообще да, нравится.
— Не думала, что ты коллекционер.
— Думаю, ты просто не очень хорошо меня знаешь, — произнес Бен, усаживаясь на стул у своего рабочего стола. На нем были белая футболка и спортивные шорты, а волосы еще не высохли после душа.
— Чего ты там застрял? — поинтересовалась Аллегра и похлопала по кровати рядом с собой.
Бендикс подошел, чтобы сесть рядом, и они крепко обнялись. Аллегра привлекла его к себе так близко, что почувствовала чудесный мальчишеский запах: стиральный порошок, мыло «Айвори» и легкая нотка лосьона после бритья.
— Здорово! — воскликнул Бендикс, нависнув над ней.
Он стянул футболку и запустил ею в угол. Грудь у него была широкая, твердая на ощупь, с рельефными мускулами. Аллегра провела рукой по его коже, и ее пробрала дрожь.
Аллегра уже готова была начать раздеваться, но Бен остановил ее. Он взял ее руки и мягко отвел их в сторону, а потом зубами поочередно расстегнул пуговки ее пижамы. И с удивлением устранился на обнаруженный под пижамой лифчик. Аллегра расхохоталась.
— Вот тебе раз!
— Ну, я подумала, что это не должно быть чересчур просто.
Бен хмыкнул.
Он стянул бретельки лифчика с ее плеч и приник лицом к ее груди, а она притянула его к себе, и ее рука легла на пояс его шортов. Аллегра поцеловала его в шею и в грудь и почувствовала, как он прижался к ней всем телом. Тогда она обвила его талию ногами.
Некоторое время никто из них не говорил. Потом Аллегра прошептала:
— Ты кое-чего обо мне не знаешь.
— Чего? — хрипло спросил он.
Пора. Момент настал. За этим она сюда и пришла. Аллегра подняла голову так, чтобы ему было хорошо все видно. А потом обнажила клыки.
Бендикс уставился на них с изумлением, но без страха.
— Ты?..
— Вампир. Да. Не боишься?
— Нет. — Он покачал головой. — Может, мне бы и стоило бояться, но у меня такое ощущение... будто я сейчас вижу тебя настоящую. В первый раз разглядел, кто ты на самом деле. И ты красивая. Еще красивее, чем раньше, если такое вообще возможно.
— Когда вампир впервые берет кровь, он отмечает этого человека как своего фамильяра. Ты будешь... моим, — объяснила она.
О господи, как же она его хотела! Она чувствовала, как пахнет его кровь сквозь кожу, могла уже сейчас с уверенностью сказать, что та восхитительна и полна жизни — его уникальной, полной силы жизни. Она хотела, чтобы он был частью ее, хотела быть внутри его и быть им. Хотела его немедленно.
— Ножки, ты никак предлагаешь мне дружить? — пошутил Бен.
— Это куда серьезнее, — мягко произнесла Аллегра. — Ты будешь моим всю свою жизнь. Ты никогда не полюбишь другую.
Зачем она раскрывает перед ним тайны священного целования? Кусай его, и вся недолга. И все-таки Аллегра хотела... хотела дать ему шанс. Шанс выбрать собственную судьбу.
— Это не больно, — добавила она.
— Но я этого хочу, можно сказать, — возразил Бен, пристально взглянув на нее. — Сделай мне больно, пожалуйста.
— Бен, это не шутка. Ты действительно хочешь, чтобы я...
Юноша кивнул. Он сделал выбор.
— Я готов. Что бы это ни значило. Если благодаря этому я буду с тобой всегда.
Аллегра поцеловала его в шею. Она помедлила мгновение и, поддразнивая, чуть пронзила кожу. Возбуждение нарастало, и, почувствовав должный момент, Аллегра вонзила клыки на полную глубину. Юноша под ней напрягся и привлек ее ближе, обвив руками талию. Их тела сплелись.
Она пила его кровь.
Это было чудесно, даже чудеснее, чем она воображала. Это было восхитительно. Она видела каждое его воспоминание, узнала все его тайны — не то чтобы их у него было много, правду сказать, — он был для нее как раскрытая книга... наполненная светом и любовью.
А потом произошло нечто ужасное.
Все стало плохо. Кровь... что это в его крови? Боже милостивый, что это?! Яд? Неужели он уже отмечен другим вампиром?! Не может быть! Она не видела никаких знаков, ничего, что указывало бы на...
Нет. Это не яд.
Это видение из глома.
Она увидела...
Она держала на руках новорожденную девочку. Это была ее дочь... Она на миг уловила ее имя. Шайлер? Где она уже слышала это имя прежде? Ее переполняла радость, свет и счастье... она еще никогда в жизни не бывала настолько счастлива, никогда не чувствовала себя настолько живой. А рядом с ней... Она подняла голову и увидела Бена. Он держал ее за руку и улыбался, а потом...
Потом возникло второе видение... отстоящее от первого на несколько лет.
Она лежит на больничной кровати. Она в коме — так говорит врач. Надежды на выздоровление нет. Рядом с ней плачет Чарли. В его черных волосах виднеется седина. Надежды на восстановление нет? Но почему? Что произошло? И где Бен?
Почему она лежит на больничной кровати? Что с ней произошло? Она умерла? Но вампиры не умирают. Так что же тогда случилось? И откуда эта ужасная боль на лице ее брата? Она никогда не видела его таким.
И где ее дочь? Где ее прекрасная черноволосая малышка? Ребенок с темными волосами Чарльза и голубыми глазами Бена. Где ее красавица дочь? Где ее муж?
Что это было?
Что она узрела?
Будущее?
Аллегру швырнуло обратно, назад в мужское общежитие, где она оседлала своего первого фамильяра.
— Еще... еще... — Бендикс взглянул на нее. Глаза его были подернуты поволокой. Он уже ощутил усыпляющее воздействие церемонии Оскулор. — Почему ты остановилась? — прошептал он. А потом уснул.
Аллегра быстро собрала вещи и натянула одежду. Что она видела? Что только что произошло? Она твердо знала лишь одно: надо убраться отсюда как можно быстрее.

ГЛАВА 7
ПРОНЗЕННЫЕ ЛЮБОВЬЮ

Две недели Аллегра не вставала с постели и не принимала гостей. Она отказывалась есть, она отказывалась ходить на занятия и встречала в штыки все просьбы — учителей, куратора, соседки по комнате, товарищей по команде. Чемпионат по хоккею на траве прошел без участия Аллегры (Эндикотт проиграл со счетом 4:2). Она не желала никого видеть. Особенно Бена, который присылал ей розы дюжинами и оставлял на автоответчике бесчисленные сообщения. А Аллегра часами напролет лежала, съежившись под своим стеганым одеялом с цветочным узором, одинокая, преисполненная отчаяния. Она понятия не имела, что с ней стряслось, но чувствовала, что у нее нет сил взглянуть в лицо своей жизни. Не было сил взглянуть в лицо Бену. Она не хотела думать ни о чем. Она просто хотела спать. Или лежать в темноте.
В конце концов она разрешила одному посетителю войти.
Чарльз уселся на матерчатый складной стул и осторожно взглянул на сестру. Он долгое время молчал, глядя на ее спутанные волосы, темные круги под глазами, голубоватый цвет губ, говоривший, что ее организм обезвожен. Голубая кровь, сангре азул, поддерживала жизнь в Аллегре, но с трудом.
— Это ты сделал! — хрипло бросила Аллегра. — Ты во всем виноват!
Только такое объяснение она находила. Один лишь Чарльз обладал достаточной силой, чтобы сделать это. У произошедшего должна быть какая-то причина. Это мог быть лишь Чарльз.
— Я понятия не имею, о чем ты говоришь, — произнес Чарльз, подавшись вперед. — Аллегра. Посмотри на себя. Что случилось?
— Ты отравил его кровь! — тоном обвинителя произнесла Аллегра.
— Я ничего такого не делал. А если бы его кровь была отмечена, ты бы сейчас находилась в больнице, а не здесь.
Он встал и раздернул шторы, впуская свет в комнату. Аллегра прикрыла глаза от этой внезапной яркости.
— Так что произошло? Ты взяла этого человека в фамильяры?
Чарльз сжал кулаки, и Аллегра увидела, каких усилий ему стоило произнести эти слова.
— Поклянись, что ты не имел к этому отношения, — потребовала Аллегра. — Дай мне слово.
Чарльз покачал головой. Никогда еще она не видела его таким печальным.
— Я никогда не причинил бы вреда никому, о ком ты заботишься, и никогда не встал бы на пути у твоего... счастья. Мне только хотелось, чтобы ты была обо мне лучшего мнения.
Аллегра закрыла глаза и содрогнулась. Он говорил правду. А если Чарльз говорит правду, значит, ей придется взглянуть в лицо истине. Признать, что ее видение было предостережением.
— Что ты видела, Аллегра?
Аллегра отвернулась от Чарльза к стене. Она не могла ему сказать. Не должна была. Это было слишком ужасно.
— Что так напугало тебя? — ласково спросил он.
Чарльз опустился на колени рядом с ее кроватью и сложил руки в жесте мольбы.
Аллегра закрыла глаза и снова узрела чудовищное видение. Теперь она понимала, что это означает. В этом видении она не была мертва. Она спала. Она проспит долгие годы. Десять лет. Больше. Она зачахнет и уснет, а ее дочь вырастет без матери. Ее дочь вырастет в одиночестве, сиротой, еще одной подопечной Корделии.
А Бен — что произошло с ним? Почему его не было во втором видении? Что это означает? Аллегра не сомневалась, что именно он — отец ее ребенка. У ее малышки были его ласковые голубые глаза. Он присутствовал при ее рождении. В сердце Аллегры жила твердая уверенность, хотя разум кричал, что это невозможно. Она приведет их дитя в мир. Полукровку. Мерзость. Прегрешение против кодекса вампиров. Кодекса, который она сама помогала создавать и утверждать. Вампирам не дан дар сотворения жизни. Это благословение предназначено было для других детей Всемогущего, людей. И все же это произошло... но как?
В глубине души и крови Аллегра знала ответ. Он коренился где-то в ее прошлом... в прошлой жизни, воспоминания о которой были для нее непереносимы.
Что произойдет с Беном? Неужели Чарльз убьет его? Где он? Почему отсутствует во втором видении?
Аллегра никогда прежде не видела ничего подобного. Она не имела дара прозрения, как Хранитель.
Чарльз взял ее за руку.
— Что бы это ни было, что бы ни произошло, что бы ты ни увидела — бояться нечего. Тебе нечего бояться меня. Во веки веков, — прошептал он. — Ты знаешь это...
— Чарли, — вздохнула она, открывая глаза.
— Чарльз.
— Чарльз. — Аллегра взглянула на него, в его серо-голубые глаза, затененные густыми черными волосами. В конце концов она сказала ему то, во что верила, что так долго ощущала, но держала внутри. — Я не заслуживаю твоей любви. Больше не заслуживаю. С тех пор как...
Он медленно покачал головой.
— Конечно же заслуживаешь. Ты была моей испокон веков. Мы принадлежим друг другу.
Он крепче сжал ее руку, но это была сила нежности, а не собственничества.
А потом Аллегра наконец-то поняла. Вот способ остановить это. Остановить то падение в пропасть, которое она увидела. Не дать ужасному будущему наступить. Сохранить Бендиксу жизнь. Ибо она знала — знала! — что во втором видении он был мертв. Она должна предотвратить трагедию, которая наверняка произойдет, если она и дальше будет любить своего фамильяра. Ибо чувство, которое она испытывала к Бендиксу, называлось любовью — теперь она понимала это. Это была не обычная жажда крови, которая связывает вампира с фамильяром, нет — любовь. Ее собственная кровь, бессмертная голубая кровь, текущая в ее жилах, пыталась не позволить ей испытывать это чувство. Это она вызвала видение из будущего, дабы показать ей, что произойдет, если эта любовь продлится.
Ее любовь уничтожит ее. Уничтожит все. Отнимет жизнь у них обоих и оставит их дочь одинокой и беззащитной в этом мире.
Она не должна любить Бендикса. Она не должна впадать в кому и становиться бесполезной. Аллегра почувствовала острую печаль, приступ тоски по дочери, которая еще даже не родилась, о ее дочери, которая никогда не появится на свет. Этого не будет никогда.
Но есть способ покончить с этим. Она может заключить узы с Чарльзом. Она может занять свое законное место рядом с ним, снова стать его Габриэллой. В этот миг она приняла эту судьбу, приняла ее бремя — их историю, заботу о безопасности клана, их наследие. Она была их королевой и их спасительницей. На мгновение ей показалось, будто она снова стала прежней. Она мчалась со всех ног прочь — она совсем позабыла, что во всей Вселенной не найдется места, где можно скрыться от своего долга.
Она была права, когда приняла решение никогда больше не видеться с Бендиксом. Чтобы защитить его и себя, она должна проститься с ним. Все кончено. Она всегда будет любить его, но она не имеет права действовать, побуждаемая этой любовью. Со временем она ее забудет. Чего-чего, а времени у нее достаточно.
Чарльз так и продолжал держать ее за руку.
Она была не права, отвергая Чарльза, отталкивая его, съеживаясь от его прикосновений. Теперь она это поняла. Его вечная любовь была не бременем, а даром. Она владела его сердцем. Это ответственность, но она будет достойна этого дара. Она сохранит его.
Она ласково погладила его по щеке.
«Михаил».
Это было единственное слово, которое она послала ему, но он все понял.

КОЛЬЦО ОГНЯ

Флоренция
Декабрь

ГЛАВА 1
ЧТО-НИБУДЬ ГОЛУБОЕ

Шайлер ван Ален никогда не думала, что может выступать в роли невесты, и потому немало позабавилась, оказавшись в центре внимания всего магазина элегантной одежды, который она посетила поутру. Хотя сперва она оробела в этом магазине, с царящей в нем тишиной, с его мраморными полами и неярким освещением, и чувствовала себя не в своей тарелке, вскоре дружелюбное поведение продавщиц помогло ей успокоиться. Они просто-таки рвались помочь ей — стоило Шайлер сказать, что она ищет. Все любят свадьбы, а Флоренция — одно из самых романтичных мест на свете для проведения свадебной церемонии.
Они пробыли в городе всего несколько дней, но Шайлер уже успела облазить окрестности, привыкнуть к мраморной базилике кафедрального собора и аркам понте Веккьо, словно к вехам, говорящим, где именно она находится. У девушки было такое ощущение, будто она попала в декорации съемочного павильона. Флоренция была не просто прекрасна, но и киногенична, со своими широкими, великолепно обрамленными перспективами, а поскольку на дворе стоял прохладный ноябрь, извилистые улицы были относительно свободны от понаехавших любителей искусства, что придавало городу слегка меланхолический вид.
Всю неделю Джек вел себя загадочно и помалкивал, а нынешним утром куда-то умчался, не сказав, куда идет. Шайлер не мешала ему секретничать. У нее был задуман собственный сюрприз. Даже если их церемония будет простой и пройдет вдали от величественного собора Святого Иоанна в Нью-Йорке, который в свое время выбрал для Мими приглашенный специалист по организации свадеб, Шайлер обуревала неодолимая и невероятно женская потребность сделать ее особенной. Ее банковские счета по-прежнему были недоступны — Комитет об этом позаботился, — но она знала, что Джек не станет ворчать на нее из-за дороговизны платья.
— О каком платье вы мечтаете? — спросила ее по-итальянски чрезмерно хлопотливая старшая продавщица, критически оглядев наряд Шайлер и отметив про себя старые теннисные туфли «Коннерс», выцветшие джинсы и мятую мужскую рубашку «Оксфорд». — О романтическом? Классическом? Богемном? Сексуальном?
Не дожидаясь ответа Шайлер, престарелая дама с аристократичными манерами щелкнула пальцами, и вскоре армия продавщиц промаршировала в примерочную с чередой свадебных платьев, одно красивее и причудливее другого.
В детстве Шайлер никогда не предавалась сладостным мечтаниям о собственной свадьбе, никогда не разыгрывала нафантазированную церемонию в ролях вместе с хихикающей подружкой, изображающей предмет обожания. Свадьба требует сложных приготовлений и грандиозного планирования. Этот день сулит превратить обычную девушку в принцессу, а Шайлер никогда не рвалась в царствующие особы.
Она примерила первое платье, с роскошно вышитым лифом и десятифутовым шлейфом. Взглянув на себя в зеркало, Шайлер тут же вспомнила все эти заключения уз в Верхнем Ист-Сайде, на которые ее таскала с собою бабушка. Все они были одинаковые: стандартные невесты в платьях из тончайшего кружева или в облаке тюля, и женихи, совершенно взаимозаменяемые, эффектные и самоуверенные, в черных галстуках. Сама церемония, как теперь поняла Шайлер, не слишком-то отличалась от принятого среди Красной крови заключения брачного союза, с его нудными и многословными речами, с обязательным чтением вслух Первого послания апостола Павла к коринфянам («Любовь долготерпит, милосердствует...», ну а свадьба — это, в общем, нудотень), обменом обетами и кольцами. Если семейство придерживалось старых традиций клана, прием отличался вкусом и умеренностью, и элегантно одетые гости танцевали под оркестр Лестера Ланина. Если же семейство тяготело к новым веяниям, начиналось помпезное и безвкусное празднество, с певцами из ночных клубов и съемочной группой, фиксирующей эту сверкающую неразбериху.
— Нет, это слишком перегруженное для вас, синьорина, — хмыкнула продавщица и направила к Шайлер другое платье.
Это платье было простым, с низким вырезом на спине, но когда Шайлер надела его, у нее возникло ощущение, будто она пытается притвориться кем-то другим. А она больше всего хотела в свой день заключения уз выглядеть самой собою, только чуть получше.
Подобно многим девушкам, Шайлер принимала как данность то, что она выйдет замуж — когда-нибудь, в будущем, за кого-нибудь. Ведь все выходят замуж. Но это никогда не выкристаллизовывалось в настоящее желание, в цель. Во-первых, она просто еще была слишком молода. Ей едва-едва сравнялось семнадцать. Но происходящее сейчас не было обычным заключением уз, и времена нынче настали странные. А главное — она отдала свое сердце необыкновенному юноше.
Джек Форс был куда больше всего, о чем Шайлер когда-либо осмеливалась мечтать, и он был лучше любой мечты или фантазии, потому что он был настоящий. Далеко не идеальный, временами угрюмый и отстраненный, раздражительный и импульсивный, ибо это было частью его темной сущности. В общем, несовершенный, ей он казался совершенством.
Шайлер поддалась на уговоры услужливых продавщиц и примерила еще одно платье, на этот раз — облегающее, открытое, с рядом крохотных пуговок на спине во всю длину. Пока проворные пальцы продавщицы застегивали каждый крючок, Шайлер размышляла о том, почему же предложение Джека застало ее врасплох, хотя она и ожидала его. Она оказалась не готова к тому, что это произойдет так скоро, хотя и понимала, чем вызвана срочность. У них осталось мало времени, которое они могли провести вместе, и время это было драгоценно. Через несколько дней Джек уедет, вернется в Нью-Йорк, чтобы встретиться со своей судьбой, и, возможно, после этого она никогда больше не увидит его. Шайлер постаралась отогнать страхи и вместо этого сосредоточилась на кратком моменте счастья, которое они могут себе позволить, прежде чем разлучиться снова.
Что касается самого заключения уз, они решили держать его в тайне от петрувианцев. Они не знали, могут ли доверять членам ордена, и в любом случае, это было не то событие, которое им хотелось разделить с чужими. Шайлер лишь смутно догадывалась, что именно задумал Джек. Он как-то упомянул про старую церковь в отдаленном уголке города и про церемонию при свечах. Вот и все, что она знала, — ну, не считая того, что времени и места лучше не будет никогда. Иного у них просто нет.
— Белиссима! — хором заворковали продавщицы, когда Шайлер взглянула на себя в зеркало. Платье подчеркивало все, что надо, и было сногсшибательным.
Однако же и это было не совсем то. Оно казалось каким-то... чересчур официальным. Девушка грустно покачала головой. Она поблагодарила и обняла всех продавщиц по очереди и покинула магазин с пустыми руками.
Шайлер обошла множество магазинов на площади, но так и не нашла ничего, что ее устроило бы. Все платья были либо чересчур пышными, либо чересчур обильно расшиты бисером, либо слишком утягивающими, либо слишком открытыми. Она же хотела чего-то простого и чистого, платья, которое обещало бы свежесть, начало всего, но в то же время намекало на восторг капитуляции. Она уже почти готова была прекратить поиски — ведь Джеку безразлично, в чем она будет? Может, сообразить что-нибудь из уже имеющегося? Может, взять простой белый сарафан? И тут внезапно она наткнулась на магазинчик тканей, приютившийся в темном переулке рядом с понте Веккьо.
Пожилая хозяйка магазинчика встретила ее улыбкой.
— Чего желаете, синьорина?
— Можно взглянуть вон на ту ткань? Ну, которая на верхней полке? — попросила Шайлер, указывая на рулон, бросившийся ей в глаза в тот же миг, как она вошла в магазинчик.
Пожилая женщина кивнула и, взобравшись на скрипучую лесенку, сняла рулон. Она положила его на прилавок и медленно развернула.
— Это редкий венецианский шелк, сотканный ремесленниками из Комо так же, как его ткали в тринадцатом веке, — сообщила девушке хозяйка магазинчика.
— Он прекрасен, — прошептала Шайлер.
Она благоговейно прикоснулась к ткани. Это был великолепный шелк, мягкий и упругий, легкий, словно невесомый. Шайлер думала, что она будет в белом, — она была не настолько еретически настроена, чтобы полагать, что явится на свое заключение уз в чем-то другом. Однако же выбранная ею ткань была бледно-бледно-голубой. На беглый взгляд казалось, будто она цвета слоновой кости, но стоило присмотреться внимательнее, и становилось видно, что на свету в ней возникает намек на кобальт.
Благодаря Хэтти Шайлер немного смыслила в пошиве дамского платья, и стоило ей увидеть эту ткань, как она сразу же поняла: это именно то, что она искала весь день. Девушка заплатила за ткань. Сердце ее колотилось, а на щеках горел румянец — так взволновала ее вставшая перед ней задача. Когда она вечером вернулась в их жилище, Джека все еще не было. Шайлер позаимствовала нитку с иголкой в шкафчике со всяким хозяйственным имуществом и принялась за работу. Сперва она сделала выкройку из муслина. Платье должно было быть с обнаженными плечами, в крестьянском стиле, а ниже драпироваться и ниспадать до пола. И все.
Работая иголкой, Шайлер вшивала в это платье все свои желания и мечты, вплетала свою кровь и любовь. Ее охватила глубочайшая радость и предвкушение. Уже не в первый раз Шайлер изумилась тому, что ей так повезло.
Когда она закончила, у нее устали руки и болели пальцы. Настала ночь, но Джек так еще и не вернулся. Шайлер сняла одежду и примерила платье. Шелк на ощупь напоминал воду. Шайлер подошла к зеркалу с некоторым трепетом, беспокоясь, что же в нем увидит. Вдруг она ошиблась с выбором? Вдруг Джеку не понравится? Вдруг оно плохо сидит?
Нет. Беспокоиться было не о чем. Бледный голубой цвет подчеркивал голубизну ее глаз, и они засияли еще ярче. Платье красиво открывало плечи, и девушка решила, что волосы надо будет распустить.
И в этот момент Шайлер впервые осознала, что она и вправду скоро станет невестой. Она прижала руки к губам и попыталась скрыть улыбку. Но это оказалось ей не под силу: счастье бурлило внутри, и девушка со смехом закружилась перед зеркалом.
Услышав шаги, она остановилась. Джек. Он вернулся. Шайлер быстро сняла платье, осторожно повесила его в дальний угол шкафа и натянула прежнюю одежду.
Она не верила в бабкины сказки, но все равно не хотела, чтобы Джек увидел ее в этом платье до заключения уз. Может быть, она все-таки суеверна. Самую чуточку.

ГЛАВА 2
ТЕМНЫЙ КРУГ

Они провели вместе всего несколько месяцев, но Шайлер выучила звук шагов Джека наизусть. В шагах, приближающихся сейчас к комнате, было нечто странное — как будто кто-то изо всех сил старался ступать, подражая Джеку. Шайлер мгновенно насторожилась, достала меч матери из потайных ножен и крепко сжала украшенную драгоценными камнями рукоять. Девушка встала сбоку от двери и принялась ждать. Шаги внезапно стихли, и воцарилась тишина. Шайлер почувствовала, что стоящий за дверью знает: обман раскрыт. Она заставила себя успокоиться и выровнять дыхание.
Когда дверь отворилась, древние, отслужившие несколько веков петли повернулись без скрипа, и Шайлер поняла, что незваный гость наложил на комнату заклинание тишины. Никто не услышит ее призывов о помощи. Впрочем, она ни в ком и не нуждалась. Она в состоянии защитить себя. Когда в образовавшейся щели появился кончик меча, девушка задержала дыхание и приготовилась атаковать.
В комнату вошел одетый в черное венатор и бесшумно шагнул к Шайлер по шероховатому деревянному полу. Черно-серебряный крест на одежде указывал, что он слуга графини, и Шайлер почувствовала абсурдную радость из-за того, что он не из нью-йоркского клана.
Она подняла свое оружие. Упорное преследование со стороны венаторов добавляло невзгод к ее и без того сложной жизни. Она никогда и нигде не чувствовала себя в безопасности, и возможность наконец-то оказаться лицом к лицу со своим страхом и сразиться с незримым и неудержимым врагом стала для нее облегчением.
Мужчина в черном взмахнул мечом. Шайлер удалось заблокировать удар, хотя его меч был длиннее почти на фут. Простой бой на мечах определенно закончился бы не в ее пользу, и Шайлер принялась кружить по комнате, держась за пределами досягаемости противника. Если она примет его условия боя, то через считанные секунды сделается его пленницей.
Венатор атаковал снова. Но вместо того чтобы парировать удар, Шайлер подпрыгнула и приземлилась на деревянную балку под высоким сводчатым потолком комнаты. На миг оказавшись в безопасности, она взглянула вниз, на врага. Тот присел, изготовившись прыгнуть. Но прежде, чем он смог взмыть в воздух, Шайлер яростно полоснула по балкам, державшим ее. Тяжелый брус расщепился, словно веточка, и массивные балки рухнули на венатора. Девушка принялась прыгать с балки на балку, перерубая брусья, и обломки дождем посыпались на пол, а щепки полетели во все стороны.
Шум поднялся такой, что сюда сбежался бы весь город, если бы не силенцио. Свод покосился, но устоял. Тем временем венатору удалось вскарабкаться на вершину образовавшейся груды, и он быстро приближался. Шайлер стремительно развернулась и перерубила ближайшую подпорку у основания, послав ее навстречу нападавшему.
Венатор поднял голову в тот самый миг, как острый край впился в его плечо. С нечеловеческой скоростью он остановил брус, вонзив клинок в твердое дерево. Шайлер получила свой шанс. Она прыгнула к венатору. Удар левой ноги пришелся в его сжатые руки, отдавливая их прочь от рукояти меча; клинок переломился. Шайлер приставила меч к горлу врага.
— Сдавайся! — потребовала она.
Ее голос эхом отдался от стен. Сломав меч венатора, она разрушила его заклятие.
Но венатор лишь взглянул на нее с презрением.
— Давай, убей меня. Но тогда ты погубишь своего друга.
Он поднял руку и повернул ладонью к девушке, продемонстрировав висящий на цепочке камень венатора. В камне отразилось изображение.
Камень показал Оливера Хазард-Перри, скрученного по рукам и ногам, с завязанными глазами.
Шайлер ахнула.
— Это уловка! Оливер в Нью-Йорке... — произнесла она, по-прежнему держа меч у его шеи.
— Он прибыл в Италию полчаса назад. Мы взяли его в аэропорту.
— Но зачем ему ехать в Италию, если он не...
И тут Шайлер поняла: вот они, загадочные исчезновения Джека. В ту ночь, когда он спросил ее, чего она больше всего хотела бы к заключению уз, она ответила, что желала бы лишь одного: чтобы ее друзья могли быть рядом с ней в самый важный в ее жизни день. Надо было сказать ему, что она понимает невозможность этого и что глупо с ее стороны желать несбыточного. Оливер в Нью-Йорке, он работает в Хранилище, а Блисс и вовсе неведомо где. Но Джек сделал это возможным. Возлюбленный пригласил ее друзей на их заключение уз.
Ее сердце на миг растаяло, но счастье, вызванное разгадкой тайны Джека, пришлось отложить на потом. Оливер оказался в заложниках. Дорогой ее сердцу друг. Шайлер вспомнила о его великодушии, и у нее встал комок в горле. Он приехал отпраздновать с ней ее заключение уз. Приехал в гости, а стал жертвой.
Шайлер так и не убрала меч от горла венатора.
— Что ты хочешь за его жизнь?
Искатель истины улыбнулся.
— Я знал, что ты одумаешься. Можно было обойтись и без этой драки.
Он достал из кармана бархатный мешочек и вытряхнул из него кольцо из белого металла.
— Отдай это Аббадону, — приказал он и прошептал девушке на ухо: — Сделай так, чтобы он никогда его не снимал.
— Для чего оно? — спросила Шайлер, глядя на кольцо.
— Заклинание не даст ему проявить истинную природу и силу. Когда мы встретимся снова, он не сумеет одолеть нас, и мы возьмем вас обоих под стражу. В это кольцо вплавлена твоя любовь к Аббадону. До тех пор, пока твоя любовь будет длиться, кольцо станет сдерживать его силы.
Шайлер застыла. Это кольцо способно было превратить самую сокровенную, глубочайшую часть ее души в оковы. Они собирались поймать Джека при помощи ее любви к нему.
— Нет. Я не могу. И не буду.
— Ты сделаешь, что тебе сказано, или я позабочусь, чтобы твой друг не просто умер, а умирал долго и мучительно. Если ты скажешь Аббадону правду, если попытаешься найти помощь, твой друг умрет тут же. Вот тебе зрячий камень, носи его на шее. Так мы будем видеть и слышать то же, что и ты, даже в гломе. Передай кольцо Аббадону. Или пожертвуй другом. Мы будем наблюдать.
А потом, произнеся несколько слов, венатор восстановил прежний вид комнаты, ликвидировав все повреждения.

ГЛАВА 5
ВСТРЕЧА ДРУЗЕЙ

Мужчина в черном едва успел исчезнуть за окном, как дверь отворилась снова. На этот раз вошел Джек. Шайлер поспешно сунула кольцо обратно в бархатный мешочек, но, как и велел венатор, зрячий камень с шеи не сняла.
На красивом лице Джека отражалось беспокойство; он с тяжелым вздохом уселся на кровать и снял ботинки.
— Что случилось? — спросила Шайлер и присела у него сзади, чтобы осторожно помассировать ему плечи.
Мышцы Джека были напряжены, и Шайлер принялась трудиться над затвердевшими местами.
— Венаторы графини скоро будут здесь. Я боюсь, что петрувианцы нас предали, — сказал Джек удрученно.
— Геди? — встревоженно переспросила Шайлер.
— Нет... он нам друг. Именно он предупредил меня. Но с заключением уз теперь нельзя медлить до субботы. Нам надо уехать как можно скорее. Если мы не поторопимся, они нас настигнут.
Если бы только она могла сказать ему, что венаторы уже их нашли!
— Прости, — произнес Джек, повернувшись к Шайлер и увидев страдание на ее лице. — Я понимаю, что это не те новости, которые хотелось бы слышать невесте перед заключением уз...
— Нет-нет... не в этом дело...
Шайлер хотелось рассказать ему обо всем, но у нее не было такой возможности. Она вынуждена выполнять требования венатора. Если она не сделает этого, Оливер умрет. Девушка снова достала из кармана бархатный мешок и, словно во сне, протянула его Джеку.
— Что это? — спросил он.
Руки Шайлер дрожали.
— Я хотела подождать и отдать это тебе при заключении уз, но раз у нас так мало времени... Ты наденешь это сейчас? Ради меня?
В ответ Джек протянул руку, улыбаясь до ушей, и Шайлер надела кольцо ему на палец. Она прошептала слова, которые велел ей сказать венатор.
— Это кольцо — символ моей верности, оно привяжет тебя ко мне, и моя любовь удержит тебя навсегда.
Все. Она это сделала.
Шайлер на несколько долгих мгновений задержала руку Джека в своей, и ее палец нарисовал два круга на его ладони. Этот жест был частью их условного языка, созданного за то время, пока они находились под «защитой» графини. Два круга означали, что за ними следят. Они разработали эти тайные знаки, чтобы иметь возможность общаться друг с другом и планировать побег, находясь под охраной венаторов.
Джек взглянул на кольцо у себя на пальце, но в лице не изменился. Понял ли он, что она секунду назад сообщила ему? Помнит ли он их код? Должен помнить.
От этого зависит жизнь Оливера.

Раздался стук в дверь.
— Джек! Шайлер! К вам гость, — произнес Геди.
Они настороженно переглянулись. Шайлер напряглась. Неужели венаторы вернулись так скоро? Но когда дверь отворилась, возникшее в проеме лицо было таким любимым и знакомым, что Шайлер тут же ринулась приветствовать новоприбывшую.
— Блисс!
— Скай!
Блисс Ллевеллин влетела в комнату, ее рыжие локоны заплясали по плечам. Она двигалась с новой энергией, и Шайлер обрадовалась, увидев, что подруга выглядит так хорошо — на щеках Блисс играл румянец, а зеленые глаза искрились жизнью. В ней что-то изменилось: на руках ее больше не было красноречивого знака сангре азул. Шайлер не знала, что произошло с Блисс, — лишь видела, что подруга одолела тьму, пытавшуюся предъявить права на нее. Блисс прошла ее насквозь и вышла, выглядя еще лучше, чем когда-либо, и Шайлер была рада этому.
Она крепко обняла подругу.
— Ты приехала...
— Конечно! Как только Джек сообщил, что вы собрались заключить узы, я сразу поняла, что должна быть с тобой! — Блисс улыбнулась. — Я знаю, что это должно было быть сюрпризом, Джек, но уж прости, я не могла ждать. У меня скверные новости.
— Что такое? Что стряслось? — спросила Шайлер, хотя подозревала, что уже знает, о чем речь.
Блисс сложила руки на груди.
— Я видела Оливера на таможне, и мы с ним должны были встретиться в зале выдачи багажа и поймать такси, чтобы вместе доехать до гостиницы. Я его ждала, а он так и не пришел. Я насторожилась, и у меня возникло ощущение, что за мной следят. Судя по виду наблюдателей, это были венаторы. Они там просто кишели. Мне удалось удрать, но я думаю, что они схватили Оливера.
Блисс объяснила, что они с Джейн Мюррей были в Чикаго, когда с ними связался Джек. Поскольку предполагалось, что она проведет в отъезде всего несколько дней, она оставила Хранителя продолжать выслеживать гончих ада.
— Вы не знаете, почему они его схватили?
— Это европейский клан. Они преследуют нас, — объяснила Шайлер. — Графиня желает нашей смерти. Она по-прежнему верна своему брату Люциферу.
Блисс кивнула, подтверждая, что все поняла. Угроза со стороны Утренней звезды существовала постоянно — уж кто-кто, а она это знала слишком хорошо.
— Шайлер, ты можешь отыскать Оливера в гломе? Нам нужно узнать, где его удерживают, а в тебе его кровь. Ты наверняка сумеешь найти его быстрее, чем я, — сказал Джек.
Шайлер прикрыла глаза. Она знала, что Джек прав, но у нее было ощущение, что они идут в ловушку. Венаторы хотели, чтобы они нашли Оливера. Их дергали за ниточки, словно марионеток, но выбора у нее не было. Она не могла рассказать Джеку о том, что произошло раньше, об опасности, исходящей от кольца у него на пальце. Она могла лишь надеяться, что он помнит значение поданного ею сигнала и что они каким-то образом сумеют перехитрить венаторов. Им ведь это уже удавалось.
Она потянулась в духовный мир в поисках своего друга и бывшего фамильяра. «Олли... Где ты? Ты слышишь меня?» С ними не случится ничего плохого — ни с Оливером, ни с Блисс, ни с кем из дорогих друзей, которые приехали в Италию, чтобы вместе с ней отпраздновать ее заключение уз. Шайлер пообещала себе, что сбережет их, что бы ни случилось.
«Оливер!»
«Я здесь».
«Как ты там?»
«Пока нормально. Где ты?»
«Иду, чтобы забрать тебя».
Шайлер открыла глаза.
— Они держат его на вилле Малаволта, бывшей вилле Фери. В комнате в башне.
— Я пошел. — Джек вскочил, накидывая куртку.
Шайлер покачала головой.
— Один ты не пойдешь. Мы с тобой.
— Мы тебе понадобимся, — поддержала ее Блисс. — Даже при том, что я теперь человек.
Она отмахнулась, видя их замешательство.
— Я потом все объясню. Это долгая история.
Джек повернулся к Шайлер и покачал головой.
— Я не могу так рисковать.
«Я не могу рисковать тобой».
— Джек, — тихо произнесла Шайлер. Она взяла его за руку и еще раз взглянула на предательское кольцо у него на пальце. — Я и так уже в опасности, и ты не можешь защищать меня всегда. Я сама могу защитить себя.
«И мне нужно быть там, чтобы защитить тебя», — подумала она, но не смогла сказать этого ни вслух, ни мысленно, боясь, что ее услышат венаторы.

ГЛАВА 4
ПОВЕЛИТЕЛЬ ПРЕИСПОДНЕЙ

Джек знал, что ему не удастся отговорить Шайлер от участия в спасательной операции. Он был рад тому, что с нею Блисс: всегда полезно иметь друга, способного сражаться бок о бок с тобой. Конечно, ничего не должно произойти — он собирался об этом позаботиться.
Он указал на потолок.
— Они точно над нами.
Трое друзей промчались по пролегающим под городом древним туннелям к перекрестку виа дель Подеста и виа Бернардо Мартеллини. Флорентийский лабиринт был тождественен тому, который находился под Лютецией, и Джек с легкостью пробирался сквозь здешние петли и повороты. Искомое здание с начала пятнадцатого века непрерывно находилось во владении одного и того же семейства Голубой крови, тесно связанного с семейством Медичи, но недавно его продали неизвестному покупателю на торгах. В отличие от большинства построек во Флоренции, у этой виллы имелся подвал, так что ее первый этаж должен был располагаться симметрично дороге. Туннели вели прямо к подвалу, и они добрались до места за считанные секунды.
Теперь они находились под комнатой, в которой держали Оливера. Хотя в физическом мире невозможно было войти в эту комнату, не проломившись через пол, в гломе этих преград не существовало. Как только Джек выйдет в сумеречный мир, он окажется там же, где и венаторы. Он может атаковать их, даже не входя в комнату.
— Такое впечатление, будто их там сотни, — произнесла Шайлер.
Джек кивнул. Это был прекрасный план. Он как Аббадон одолеет венаторов в гломе, а Шайлер с Блисс тем временем спасут Оливера в физическом мире.
— Джек... — произнесла было Шайлер, но тут же прикусила губу. — Будь осторожен!
Он положил руку ей на плечо.
— Не волнуйся. Я скоро вернусь.

Джек Форс вышел в глом. Шайлер была права: он ощутил присутствие сотни с лишним венаторов, охраняющих бывшего проводника в физическом мире. Однако же они разместили в гломе всего троих искателей истины.
Странно, что его враги предпочли сконцентрировать свои силы в материальном мире. Они, несомненно, должны были знать, что Аббадон первым делом нанесет удар в сумеречном мире. То есть венаторы не боялись его силы в гломе. Но почему?
Джек ринулся вперед, сжав кулаки.
Первый венатор бросился навстречу Джеку; в руках у него был черный меч. Джек поймал венатора за запястье и развернул острием к нему черный клинок. Он использовал инерцию движения противника, и меч, войдя в колено, рассек плоть и сустав. Венатор, корчась от боли, откатился в сторону и выпал из глома. Оставшиеся двое подступили к Джеку.
На этот раз они атаковали одновременно: один наступал спереди, а второй зашел с тыла. Джек упредил удар, отпрыгнув в сторону с таким расчетом, чтобы врезаться венатору в грудь. Движение оказалось неожиданным для неприятеля, и Джек с силой ударил его прежде, чем венатор успел извлечь клинок из ножен. Противник упал наземь оглушенный.
Благодаря этому внезапному прыжку Джек на мгновение ушел в сторону от третьего венатора и, воспользовавшись случаем, выхватил меч у того, который упал, пока тот не вывалился из глома. Джек коротко взмахнул мечом, оценивая его вес и примериваясь к балансу.
Он перебросил оружие в другую руку и прочертил линию в дюйме от груди венатора.
— Зови своих друзей. Очень самонадеянно с их стороны прислать сюда всего троих, а сотню оставить ждать в резерве. Зови их всех, если думаешь, что у вас есть шанс одолеть меня сегодня.
Джек устремил немигающий взгляд в глаза противнику. Он подождал, пока венатор исчезнет из глома, потом расслабил руку.
«Клюнут ли они на приманку?» Их план сработает только в том случае, если Джеку удастся вытащить всех их в глом, прочь от комнаты, в которой они держат Оливера.

Джек ждал в пустоте глома, в напряжении и одиночестве. Оружие он держал наготове. Ну и где же они?
Наконец первый венатор возник в духовном мире.
Джек вскинул меч, а затем стал поднимать его все выше и выше, по мере того, как они прибывали. Он просчитался. Их тут было больше сотни. Их количество потрясало. Здесь были почти все венаторы, находившиеся на службе у европейского клана. Графиня воистину желала отомстить.
Его окружили. И Джек сделал единственное, что ему оставалось, — опустил оружие. Оно было бесполезно против такого количества противников. Армия венаторов сомкнулась вокруг него. Лица их были спокойны. Они не испытывали страха. Они были многочисленны, и сила их — неодолима.
— Сдавайся, Аббадон! Твое поражение неминуемо!
Эти слова произнес вампир, которого Джек не узнал. Венатор, возглавлявший воинство, был не более чем пехотинцем небесной армии, которой Джек командовал в древности.
Это должно было быть нетрудно. Джек начал преображаться, принимая истинный облик, призывая бессмертный дух, обитавший в его крови со времен незапамятных. Аббадон, Невероятный. Ангел апокалипсиса. Разрушитель миров.
Но ничего не произошло. Темные крылья за спиной не распахнулись, рога на лбу не выросли — сила миллиона демонов не заструилась в его жилах. Он остался Джеком Форсом. Обычным восемнадцатилетним юношей.
А!
Так вот что они задумали.
Он предположил это в тот момент, когда Шайлер начертила два круга на его ладони. Он видел, что ее руки дрожали, когда она надевала кольцо ему на палец. Они вложили в кольцо проклятое связывающее заклинание, дабы лишить его могущества. Дабы помешать ему превратиться в Аббадона. Удержать силой той любви, которую она испытывала к нему. Он заметил у нее на шее зрячий камень, замаскированный под кулон. Они наблюдали, они выжидали. Вот чего они от него хотели. Они желали, чтобы он был слабым и уязвимым, лишенным своей бессмертной силы.
— Что, Аббадон, проблемы? — глумливо поинтересовался венатор. — Где же твоя хваленая сила?
Джек вздохнул.
— Вы действительно думаете, что грубая сила — мое единственное оружие? Что после тех столетий, что я властвовал на небесах, я не владею никакой силой, кроме собственного меча?
Венатор ухмыльнулся.
— И какой же такой силой ты владеешь? С нынешнего дня тебя будут звать Аббадон Слабак.
В ответ Джек произнес короткое заклинание, молитву, которую мог воплотить в слова лишь он. Глом существенно потемнел, и из роковой темноты восстали создания преисподней, элементали черного пламени, повинующиеся приказам Джека как одного из перворожденных, Ангела тьмы, предводителя заблудших и загубленных душ.
Пускай Аббадон был скован — но Джек по-прежнему нес в себе его дух, и первоначальные существа склонились перед своим господином. Он вскричал, посылая свое темное воинство в битву. Какая ирония судьбы: только лишившись возможности преобразиться, он вспомнил размах и глубину тьмы, создавшей его. Слишком долго он не вызывал созданий тьмы, не использовал глубинные, сокрытые силы преисподней, где он был создан и где, в пламени и смерти, возникло его имя.
Темные создания превосходили венаторов силой и численностью. Джеку стало жаль искателей истины — но затем он вспомнил полное страдания лицо Шайлер. Графиня запятнала их заключение уз смертью и кровопролитием. Этого уже не исправить. Он лишь надеялся, что Шайлер сумеет справиться со своей частью плана и что она с друзьями в безопасности.
Джек взглянул на полоску стали, обвившуюся вокруг его пальца, тусклую, ничем не примечательную, даже при том, что ее темная магия пылала предательством.

ГЛАВА 5
СПАСАТЕЛЬНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Увидев, как Джек исчез в гломе, Шайлер содрогнулась. Он окажется там уязвим, как и желали венаторы. Что с ним станется? Она вынуждена уповать на то, что с ним все будет хорошо. Что он сумеет о себе позаботиться и что поймет: она не могла ничего ему рассказать.
Прежде чем они отправились в путь, Джек попросил ее верить ему и следовать намеченному плану. Он заманит всех венаторов в глом и отвлечет их на то время, пока они с Блисс будут освобождать Оливера. Джек сделал упор на одном: что бы ни случилось, она должна доверять ему. Даже если произойдет нечто такое, чего она не будет понимать. Он взял с нее обещание, и она его дала.
— Готова? — спросила девушка у Блисс, кинув взгляд на потолок.
— Ты уверена, что это тебе под силу? — поинтересовалась Блисс, с сомнением глядя на толстые брусья.
Шайлер вернулась мыслями к предыдущей неожиданной встрече с венатором. Она не осознавала в полной мере, на что способен ее меч, пока чуть не снесла им крышу, даже не вспотев.
— Думаю, я смогу проделать небольшую дыру.
Шайлер улыбнулась и подняла меч к потолку.
Клинок вырезал в перекрытии неровную дыру. Шайлер выпрыгнула через отверстие и посмотрела вниз, на Блисс.
— Присоединишься? — поинтересовалась она.
Блисс нахмурилась, и Шайлер сообразила, что совсем позабыла: подруге теперь недостает силы, которую она воспринимала как нечто само собой разумеющееся.
— Извини, — произнесла девушка и, наклонившись, втащила Блисс в комнату.
Оказалось, что на них взирает множество застывших, ничего не выражающих лиц. Шайлер встретила бесстрастный взгляд ближайшего венатора. У него был такой вид, словно он пребывал в трансе. Сердце девушки бешено заколотилось. План Джека работал. Он выманил венаторов в глом. Теперь ее черед завершать спасательную операцию.
— Давай разделимся и проверим, все ли они ушли, — предложила Шайлер.
Они обошли комнату, полную недвижных тел. Когда кто-то уходил в глом, тело его оставалось в физическом мире, обмякшее и неподвижное. Шайлер смотрела в глаза каждому венатору, мимо которого проходила, и видела, что Блисс делает то же самое. Эта армия была беззащитна. «Беззащитна лишь в том случае, если они ушли в глом все», — напомнила себе девушка. Она слишком хорошо знала искателей истины, чтобы поверить, что они останутся тут без какой-либо защиты. Наверняка кто-то из них лишь притворяется безжизненным. И надо добраться до него прежде, чем он доберется до нее.
В безмолвной комнате раздалось какое-то невнятное мычание. Наверняка это Оливер! Он где-то позади, скрытый этой стеной тел.
Шайлер с Блисс кинулись на другую сторону комнаты, к нему. Шайлер пробиралась вперед, бесцеремонно проталкиваясь среди находящихся в полубессознательном состоянии венаторов, которые взяли ее друга в заложники и грозили ему смертью.
Она нашла Оливера привязанным к старому деревянному стулу; во рту у него был кляп.
Блисс добралась туда одновременно с ней. Она заглянула через плечо подруги и сообщила:
— Скай, мне кажется, они все там.
Она осторожно потыкала одного из венаторов в плечо, внимательно глядя в его незрячие глаза.
— Продолжай следить за ними. Мы тут не одни, я уверена, — отозвалась Шайлер, освобождая Оливера от кляпа.
Он коротко закашлялся и сделал глубокий вдох, прежде чем поднять голову.
— Спасибо, — негромко произнес юноша. Он устало, непонимающе огляделся. — Блисс, ты?
— Она самая, единственная и неповторимая, — ухмыльнулась Блисс. — Рада тебя видеть. — Она хлопнула Оливера по плечу.
— Надо отсюда выбираться, — сказала Шайлер, разрезая веревки на Оливере. — Идти можешь? — спросила она.
Юноша поднялся на ноги и кивнул. Шайлер схватила его за руку и потащила друзей к дыре в полу.
— Легко справились, — заметила Блисс, когда они пробирались через застывшее войско.
— Не совсем, — послышался чей-то негромкий голос.
Шайлер развернулась. Она узнала этот голос.
Один из якобы спящих венаторов бросился вперед. Это был тот самый, который уже нападал на нее прежде.
— Вы трое поможете мне покончить с этим, — заявил венатор, и со взмахом его руки все погрузилось во тьму.
Когда Шайлер снова открыла глаза, вокруг раздавались дикие завывания.
Они находились в гломе.

ГЛАВА 6
ПРОКЛЯТИЕ АББАДОНА

Джек вскинул сжатый кулак, и вихрь темных духов на миг остановился. Визг их безумных голосов оглушал. Их извивающиеся силуэты кружились, то расплываясь, то снова приобретая резкость, подобно некоему чудовищному торнадо, вращающемуся во всех направлениях. Он чувствовал ужас венаторов. За плечами искателей истины стояли столетия жизни и опыт схваток и с людьми, и со сверхъестественными существами, но эти создания тьмы воистину внушали ужас. Джек позволил темной массе на миг нависнуть над ними.
Страшный вой на мгновение стих, когда Джек перевел взгляд на главу венаторов — того, который немного раньше насмехался над ним.
— Отпусти Оливера, и я пощажу твою армию. Ты сможешь вернуться к графине, сохранив своих бойцов.
Командир скривился.
— Для нас возврата нет, дружище. Нас отправили добыть тебя любой ценой. Возможно, ты держишь в руках мою армию — ну а я держу в руках твоих друзей.
В этот миг перед ними возникли три фигуры: Оливер, Блисс и Шайлер. Каждого из них сопровождал венатор. У того, который удерживал Шайлер, в руках был меч, пылавший черным пламенем. Фигуры Оливера и Блисс, поскольку они были всего лишь людьми, по краям светились зеленым. Люди, как живущие души, не могли войти в глом, но их физическое и физиологическое строение делало пребывание в сумеречном мире сходным с ездой по ухабистой дороге. В число побочных эффектов входили головокружение и тошнота.
Глава венаторов улыбнулся, не разжимая губ.
— Сдавайся, Аббадон. Позволь графине помочь тебе вернуться обратно к Утренней звезде.
— Джек, не надо! Нет! — крикнула Шайлер. — Не сдавайся им!
Так вот чего хотела Друзилла. Вернуть его к оставленному служению. Получить шанс примирить его с прежним господином. Чтобы Люцифер был его повелителем, как когда-то.
Джек медленно покачал головой. Тьма обладала громадной мощью, но сила ее была рассредоточена. Эти существа могли с необычайной легкостью крушить тела и оружие, но не способны были спасти его друзей от стремительного удара ножа. Он не мог защитить друзей, не мог защитить свою любовь. Он знал, что должен сделать. Джек взглянул на кольцо у себя на пальце.
Венатор заговорил снова.
— Выбор за тобой. Если сдашься, мы их отпустим. Полезешь драться — они умрут.
Джек не колебался более. Он разжал кулак и спустил с привязи дикую ярость тьмы. Он взглянул в глаза врагу и взревел:
— Ну так смерть им!!!
Оливер бешено рванулся и с силой ударил державшего его охранника в грудь; Блисс пронзительно вскрикнула. А Шайлер на мгновение застыла.
Она не знала, во что ей верить. Она должна доверять Джеку. Она должна верить, что у него есть причины поступать именно так. Она должна верить, что принесение их в жертву — часть его плана. Она пообещала доверять ему. Что бы ни произошло. Даже если происходит что-то такое, чего она не понимает.
— Давай убей первой ее! — глумливо бросил Джек, указав на Шайлер.
Девушка взглянула в его яростное, искаженное лицо. Шайлер на мгновение поймала его взгляд и содрогнулась, увидев ненависть в его глазах.
Это какая-то хитрость. Иначе и быть не может. Он лжет. А если нет? Шайлер готова была удариться в панику, но все-таки заставила себя думать дальше. Это должна быть ложь, но отчего-то Джек желает, чтобы она поверила, будто он не любит ее. А потом она поняла. Джек все знал. Он знал про кольцо и про власть, которую оно получало над ним, — власть, которая основывалась на самом ее сокровенном чувстве, любви к нему. Она должна найти способ перестать любить его. Это было сложнее всего, что ей доводилось делать за всю свою жизнь, но Шайлер совладала с собой и заставила себя поверить в ложь. Она поверила в нее всем сердцем. «Джек не любит меня. Джек никогда меня не любил. Джек желает моей смерти. Джек...»
И, как он и желал, любовь ее на мгновение поколебалась.
Проклятие было разрушено, и кольцо, что сковывало его, дымясь, упало на землю. Преображение было мгновенным. Джек исчез, и Аббадон, Ангел разрушения, вскинул уродливую голову; темные крылья взметнулись на ветру.
Аббадон с ужасающей силой обхватил стражника, державшего черный меч, и оружие согнулось в могучих руках и разлетелось на куски. Он поднял хрупкого и впавшего в замешательство венатора за шиворот и швырнул его в темный вихрь.
Шайлер принялась действовать столь же стремительно. Она развернулась к венатору, чье появление привело к этой полной ужаса ночи. Девушка скользнула между Оливером и клинком венатора и парировала его стремительный удар. Венатор отбросил кинжал и рванул из ножен более длинный клинок. Но Оливер, засидевшийся в плену, ощутил новый прилив сил от выброса адреналина. Он обнаружил уязвимое место венатора и с силой пнул его. Венатор развернулся к нему, вскидывая меч, но в результате атаки Оливера правый бок венатора оказался открыт.
Шайлер заметила это, и ее меч рассек доспех. Венатор рванулся в сторону. Сыпавшиеся на него удары привели его в замешательство, а их сила заставила занервничать. Он попытался восстановить равновесие, но получил неожиданный пинок со стороны Блисс, полетел наземь и там и остался валяться.
Шайлер нагнулась послушать, дышит ли он, и тут на ее плечо мягко легла рука Джека.
— Готово, — сказал он. — Мы в безопасности. Пойдем отсюда.
— Джек...
Шайлер не находила слов. Хотя битва была выиграна, у нее возникло такое чувство, будто она подвела его. Пускай это было хитростью, пускай это было необходимо, чтобы вернуть ему его силы, — Шайлер хотела, чтобы Джек знал, что она никогда не переставала любить его. Даже на мгновение. Она сумела обхитрить заклинание и разрушить проклятие, но сердце ее оставалось верным.
— Я знаю, — мягко произнес он. — Как и ты, я надеюсь, знаешь...
— Не говори ничего, — прошептала девушка.
Она увидела, что зеленые глаза Джека вновь светятся теплом, как прежде, и чуть не расплакалась. Слишком страшно было верить в его ярость и безразличие. Это затронуло самые глубинные ее страхи — что чувства Джека к ней неискренни, а их любовь — не более чем мечта. Но теперь, когда он держал ее в объятиях, Шайлер осознала, что ее страхи — лишь сон, а их любовь — реальность.
— Прости, что заставил тебя пройти через это. Прости меня, — попросил Джек, уткнувшись лицом в ее волосы. Его ладонь легла ей на макушку, мягко, но все с той же властностью собственника, от которой Шайлер всегда втайне пробирал трепет.
Девушка покачала головой. Это было испытание, но они встретили его вместе. Их друзья спасены, а их любовь сильнее любого проклятия. Теперь ничто не удержит их.
Когда Шайлер сморгнула снова, все они уже находились в физическом мире, в туннелях под виллой.

ГЛАВА 7
ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ

— Тост! — провозгласил Оливер, вставая и поднимая бокал.
За столом сидело всего четверо: счастливая пара и двое их друзей, проделавших такой длинный путь, чтобы быть с ними сегодня. Они одолели зло и насилие и теперь готовы были праздновать.
Шайлер просияла и прижалась к Джеку, желая послушать, что же скажет Оливер. После того как они сбежали с виллы Малаволта, сокрушив и рассеяв посланную графиней армию венаторов, не представлявшую теперь угрозы ни для кого, следом за Джеком они вернулись на улицы города. Шайлер и Джек удостоверились, что друзья благополучно добрались до своей гостиницы, а потом, отведя несколько часов на приведение себя в порядок после недавнего приключения, договорились встретиться за ужином в местной траттории.
У дверей ресторанчика Оливер взял ее под руку и отвел в сторонку.
— Правда, он не будет возражать? — с улыбкой поинтересовался он, кивнув в сторону Джека.
Шайлер покачала головой.
— Конечно нет, Олли. Я ужасно, ужасно рада тебя видеть, — произнесла она, пожав ему руку.
Шайлер не переставала поражаться тому, как легко им стало общаться. Когда они расстались в аэропорту всего несколько месяцев назад, Шайлер не знала, встретятся ли они когда-либо снова, и теперь, когда она увидела Оливера таким счастливым и здоровым, у нее полегчало на душе.
— Ты выглядишь иначе. Гораздо лучше. Что они с тобой сделали, эти венаторы?! — пошутила она.
— Ничего особенного, я стреляный воробей, переживу, — заверил ее Оливер. — Но ты права. Я изменился.
Он рассказал ей про Фрейю, ведьму, которая исцелила его сердце и его кровь.
— Я больше не отмечен, — сообщил он.
Шайлер кивнула.
— Я почувствовала. — Она вгляделась в его открытое, дружелюбное лицо. — Я так рада!
Они снова вернулись к прежнему своему союзу, к прежней дружбе, и их чувства прекрасно уложились в былые рамки. Оливер был прав. Это точно какое-то волшебство.
— Так это серьезно? — попробовала поддразнить его Шайлер.
Оливер покачал головой.
— Нет. Возможно, я вообще больше никогда не увижу ее, но это не страшно. Не беспокойся обо мне, — сказал он и дружески поцеловал ее в лоб.
— Эй! — завопил Джек. — Невесту целует только жених!
Шайлер с Оливером захихикали и следом за Джеком и Блисс вошли в тратторию. Когда хозяин заведения узнал, что у них предсвадебный ужин, гостям устроили настоящее пиршество: на столе возникли исходящие паром блюда с нежным телячьим карпаччо и жаренными на гриле цукини, белые трюфели под соусом карбонара, равиоли с начинкой из груш и сыра пекорино, жирный и нежный бифштекс по-флорентийски. На десерт был подан торт «Захер», пирог с яблоками в карамели и лучший тирамису, какой Шайлер пробовала в своей жизни.
Теперь же Оливер встал посреди ресторанчика и откашлялся.
— Тост! — провозгласил он. — Тост за поразительную пару. Мне хотелось в этот торжественный момент произнести что-нибудь простое и элегантное, и потому я решил предоставить слово поэту. Вот стихотворение, сочиненное для свадьбы.
Оливер принялся читать стихотворение Фрэнка О'Хара. Это была запутанная история о любви и дружбе, и собравшиеся слушали с интересом.
— Это стихотворение такое длинное потому, что наша дружба такая долгая, особенно для этой жизни и по нынешним временам, — с улыбкой произнес Оливер. — Если бы я сам умел писать стихи, я бы постарался сделать его бесконечным, чтобы бесконечной была наша дружба!
— Верно! — воскликнул Джек, а Шайлер чокнулась с ним.
Оливер уселся на свое место под бурные аплодисменты, потому что все завсегдатаи ресторанчика заслушались музыкой его слов.
Следующей встала Блисс.
— Олли, после тебя трудно что-то добавить, — упрекнула она юношу. Потом кашлянула. — Я просто хочу сказать, что это большая честь для меня — находиться здесь сегодня. Мы любим тебя, Скай, а поскольку мы любим Скай, мы любим и тебя, Джек. Берегите друг друга. Будьте добры друг к другу. Мы желаем вам всего самого лучшего, и душой мы всегда с вами. Не забывайте нас и не забывайте просить о помощи, когда будете нуждаться в ней.
Девушка на мгновение умолкла, и Шайлер показалось, что сейчас Блисс заговорит о многочисленных опасностях, с которыми им вскоре придется столкнуться. Ее друзья знали, что после заключения уз они с Джеком должны будут расстаться, что это всего лишь крохотный миг радости перед долгой и мрачной разлукой и неведомой угрозой.
Послезавтра все они покинут Италию, и каждому предстоит собственное рискованное путешествие. Оливер вернется в Нью-Йорк, где загадочным образом похищают вампиров. Блисс отправится на поиски неуловимых гончих ада. Шайлер — в Александрию, во исполнение наследия деда. А Джек вернется, чтобы встретиться со своим близнецом и своей судьбой и проверить, сумеет ли он выиграть битву с самой смертью.
Но Блисс не стала говорить ни о чем мрачном. Да ей и не нужно было — они и так все думали об одном и том же. Девушка звонко произнесла:
— За Шайлер и Джека!
Раздались звон бокалов и веселые возгласы. Блисс крепко обняла Шайлер. Шайлер притянула в эти объятия Джека, а Блисс потеснилась и дала место Оливеру, и все четверо составили неразрывный круг.

ГЛАВА 8
УТРО СВАДЬБЫ

На следующее утро, лежа в постели, Шайлер крепко прижалась к Джеку. Она чувствовала, как солнечный свет струится в комнату, наполняя ее теплом. Сегодня они заключат узы. Шайлер ощущала прикосновение его руки к ее талии, его кожи к ее коже, когда он запустил руку под тонкую ткань. Девушка повернулась к Джеку и очутилась в его объятиях.
Не сказав ни слова, Джек принялся целовать ее — в щеку, в шею, — и Шайлер почувствовала, как его тяжелое тело придавливает ее сверху. Сегодня вечером их свяжут узы.
Но сейчас, рано утром, они всего лишь два человека.
После всех этих свиданий в тайной квартире всякий решил бы, что они уже перешагнули грань. Но Шайлер все еще была девственна. Все еще невинна, хотя, возможно, не настолько наивна, как невеста-девственница, что ложится в брачную постель, нервничая и дрожа. Нет. Не настолько невинна. Но она хотела дождаться этого, хотела подождать, пока не будет готова, — и теперь она не желала более медлить.
Шайлер открыла глаза и обнаружила, что Джек смотрит на нее. Она прочитала в его глазах вопрос и ответила поцелуем. «Да, милый. Да. Сейчас».
Она подняла рубашку до груди и помогла Джеку снять ее; его пальцы легонько скользнули вдоль ее тела. Он был таким красивым, теплым и надежным! И он принадлежал ей. Шайлер чувствовала себя уступчивой и мягкой. Его кожа была горячей на ощупь, и казалось, будто у обоих жар.
Она не могла дышать, она не могла думать, она могла лишь чувствовать — чувствовать его поцелуи, и его прикосновения, и его вес, и их единство.
Джек погрузил клыки в ее шею, и она подчинилась ему, любви, наслаждению, возможности ощутить его повсюду, в каждой клеточке тела. Он взял ее и держал, и когда это произошло, она почувствовала себя ослабевшей, свободной и обновленной.
Шайлер не сдержала слез. Она была так счастлива! Хотя нет, «счастлива» — не то слово, оно не передает всего. Это сильное ощущение струилось через нее; она словно бы горела, подобно свече, под воздействием его любви и желания, она превратилась в сгусток нервных окончаний. Она чувствовала себя открытой, цельной и капитулировавшей.
— Тебе нехорошо, любимая? — прошептал Джек. Его прекрасное лицо находилось на расстоянии вздоха от ее лица.
Шайлер притянула его еще ближе. Она жадно поцеловала его. «Все хорошо. Все... все прекрасно».
Это было чудесно и пугающе, и ввергало в транс, и у Шайлер кружилась голова от запаха крови и от боли. Но удовольствие было сильнее — и больше, чем Шайлер в состоянии была вообразить.
Сладкое забвение.
Сегодня вечером их свяжут узы. Сегодня вечером она будет принадлежать ему. Но она уже ему принадлежит.

ГЛАВА 9
АНГЕЛЬСКАЯ НЕВЕСТА

На закате Шайлер вошла в маленькую церковь, расположенную в северной части города. Она проделала весь путь одна, как того требовала традиция; ее новенькие кожаные сандалии гулко ступали по мощеной мостовой. Когда она добралась до церкви, у входа ее ждала Блисс.
— Ты, как всегда, великолепна! — восхищенно выдохнула подруга. — А платье!..
Блисс вручила ей букет полевых цветов. Такой же, как подарил ей Джек, когда они поднимались на Монте-Роза.
— Вот, Джек попросил передать.
Шайлер приняла букет с улыбкой. Она сунула цветок в волосы. Ее сердце лихорадочно колотилось, и его переполняла любовь — не только к Джеку, но и к друзьям, которые были рядом с ней в этот вечер.
— Где тут наша девочка? — раздался чей-то голос.
— Олли! — воскликнула Шайлер и, повернувшись, крепко обняла его.
Хотя они и виделись накануне вечером, Шайлер была безумно рада, что после всего пережитого они снова собрались тут все вместе. Именно этого она и желала. Заключение уз было одновременно и взаимными обязательствами для них с Джеком, и праздником для их сообщества. Это был ее народ.
— Думаю, я буду твоим посаженым отцом, — с улыбкой сообщил Оливер. — Что вполне уместно, как полагаешь?
Из-за дверей церкви донеслись звуки свадебного марша Вагнера, известного под названием «Вот идет невеста». Традиционный выбор, быть может, но в день заключения уз Шайлер не хотела пренебрегать традициями. Ей от всего сердца хотелось воздать должное традициям общества, к которому они присоединялись.
— Думаю, это намек для нас, — сказала она Оливеру, беря его под руку.
Блисс открыла двери и, как подружка невесты, первой шагнула в проход между рядами.
Шайлер не чувствовала ни нервной дрожи, ни боязни, которых ожидала. Она смотрела только вперед.
Потому что там был он.
Ее Джек, такой верный и надежный. Их любовь прошла через множество сомнений и испытаний, но они сохранили ее. Их любовь стала еще крепче, чем прежде. Это светлое, яркое счастье, заполнявшее помещение, было его творением. Он сотворил волшебство, сумев отыскать Блисс и доставить сюда из Нью-Йорка Оливера. И они были не единственными их друзьями, присутствующими здесь. В церковь набилась вся команда по лакроссу: Брюс Каттинг, Джейми Кип, Буз Лэнгдом, Фрогги Кеночен. Здесь стояли Хэтти и Юлиус Джексон, сияющие и гордые. Здесь присутствовал Кристофер Андерсон. Пришел и Геди, их друг, невзирая ни на что.
Оливер поцеловал Шайлер в щеку и пожал руку Джеку.
Потом Джек поцеловал ее в лоб, и они вместе пошли к алтарю. Это было правильно, это было чудесно. Это был лучший день в ее жизни.
Шайлер чувствовала, что где-то неподалеку присутствуют те, кого с ними нет, чувствовала, как улыбается Дилан. Она ощущала любовь бабушки и дедушки, Корделии и Лоуренса. Но сильнее всего она ощущала любовь и защиту матери и отца, где бы они ни пребывали сейчас.
У алтаря не было священника. Союзы Голубой крови скрепляли те, кто заключал узы, сами суженые. Лишь они сами могли освятить свой союз, сказав друг другу нужные слова.
Джек повернулся к Шайлер и взял ее за левую руку. Он надел на палец девушки кольцо. То самое, которое принес ей венатор. Проклятое кольцо.
— Друзилла думала, что сможет испортить мне этот день. Но она ошиблась, — сказал Джек. — На самом деле мне стоит поблагодарить ее — она вернула мне то, что я некогда потерял.
Шайлер с любопытством взглянула на кольцо у себя на пальце. Белизна металла исчезла. Теперь она видела темную полоску с темно-красной каймой по краю, словно кольцо было отлито из железа и крови.
Джек поднял ее руку с кольцом к свету.
— За долгие годы, проведенные на Земле, я собрал множество самоцветов и драгоценностей. Я мог бы преподнести тебе алмазы и рубины, сапфиры и изумруды. Но твои глаза ярче всех драгоценных камней на свете.
Когда Джек заговорил, Шайлер осознала, что он открывает путь в глом, и стоило ей моргнуть, как оказалось, что они вдвоем стоят друг напротив друга в сумеречном мире. И церковь, и их друзья исчезли. «Не волнуйся. Для них это будет лишь доля секунды».
Он стоял перед ней в своем истинном облике; его черные как смоль крылья аркой поднимались над плечами, а голову венчали рога.
Шайлер снова взглянула на кольцо и увидела, что это кольцо черного пламени.
«Ты знаешь историю о том, как были сотворены ангелы?»